Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ed_limonov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ed_limonov

Category:

Эдуард Лимонов КНИГА МЁРТВЫХ-3. КЛАДБИЩА (очерки, 2015)

.
artists.jpg

ARTISTS

«Я умер задолго до смерти»

Так получилось, что я видел его с дистанцией в добрые полсотни лет, этого человека. Никакого ровным счетом места он в моей жизни не занимал, единственно, что послужил иллюстрацией времени. Так в старинных гравюрах любили изображать условную фигуру мужчины в нескольких возрастах, нежным младенцем, грубоватым юношей, зрелым мужем и, наконец, старцем, так и я увидел «Нолика», как его называли, в двух возрастах: грубоватым юношей и через около полсотни лет, ну сорок с лишним уж точно,— сухим, приветливым старичком.

«Вегка!» — кричал он из далекого 1970-го или 1971 года. «Вегка, дуга, ты дегжи лошадь, кобылу свою, Вегка, дуга!» Новенькая, гладенькая, юная Верка в белых джинсах, с обтянутой джинсами жопкой, красовалась на черной кобылке. Супруги Щаповы, она, двадцатилетняя, и он, сорокасемилетний, очки без оправы с позолоченной дужкой, в сопровождении меня, якобы безобидного тогда еще поэта, приехали в белом Витином «мерседесе» на ферму к поэту-песеннику Науму Олеву, свои называли его «Нолик», а его настоящую фамилию Розенфельд знал тогда только «Витя» Щапов.

Визит на эту ферму запечатлелся в моей памяти накрепко. Помню всех этих юных дам, чьих-то жен или чьих-то девок. Было лето, и все девки были в белом. Такое впечатление, что в те годы бедные носили черные одежды, а богатые — белые. Впрочем, половина девок были, возможно, не богатые, но находились в гостях и свободно парадировали свои юные задницы перед зажиточными мужчинами.

Наум Олев зарабатывал какие-то уму непостижимые деньги на своих текстах. «Я богаче тебя, Витя!» — снисходительно говорил он казавшемуся застенчивым Щапову. Застенчивый Щапов, между тем, получал за свои иллюстрации к детским книгам порою и по 15 тысяч рублей за книгу, что были в те годы дикие, дремучие деньги, ведь автомобиль «Волга», если не ошибаюсь, стоил 4 тысячи.

Рослый, с упругой массой иссиня-черных волос, Нолик в тот день с наслаждением помыкал своей Вегкой, травил ее всячески, как только мог, видимо, для того, чтобы к ночи наброситься на нее, совершенно деморализованную, в постели. Впрочем, казалось, что все его оскорбления сходят с нее как с гуся вода, она весело вертела среди нас белой обтянутой попой. Первый раз я встретил его, таким образом, под сенью девушек в цвету.

«Всего он создал несколько сотен песен, их исполняли самые известные советские артисты, среди которых Алла Пугачева, Иосиф Кобзон, Михаил Боярский, Муслим Магомаев, Людмила Гурченко…» — гласит один из официальных его панегириков. Он — автор текстов песен к фильмам «Мэри Поппинс, до свиданья!», «Остров сокровищ», «Двенадцать стульев», «Зеленый фургон», «Миссия в Кабуле».

«Манжерок» — это его текст, а музыка Оскара Фельцмана. Я только и знаю, что «Манжерок», потому что проезжал его на Алтае, перед тем как меня арестовали и посадили.



Вскоре после того, как я освободился, художник и, как сейчас говорят, «галерист» (отвратительное слово, по правде сказать) Николай Филипповский, тогда еще не мой друг, но просто знакомый, стал приглашать меня на выставки на «Арт-Москву», несколько раз так было. Однажды, дело было в подвале Большого Манежа, Филипповский познакомил меня с худощавым, лысоватым мужчиной в блейзере, клубном пиджачке. Всегда можно по таким «клубным» узнать пожилого джентльмена определенной советской эпохи. Сейчас «клубные» носят только старые конферансье.

— Познакомься, Эдуард, это — Наум Олев.

— Да мы с Эдуардом знакомы,— с доброй улыбкой сказал человек с впалыми щеками и костистой перекошенной физиономией. И мы оба вспомнили тот летний день, «Вегку» с белой попой, черную кобылу. Жизнь проехалась по нему старательно, вид у него был мирный и грустный.

— У Нолика сейчас галерея,— сказал Филипповский.

Олев кивнул: «Заходите…»

За прошедшие сорок лет я не сделался богат, но сделался знаменит и всем нужен. А его забыли, кому сейчас нужны старые советские песни! Даже его поколению, пожалуй, они не нужны.

Он отошел от нас. И быстро пошел, его тонкая спина в блейзере то исчезала, то появлялась в гуще посетителей Манежа.

Удивительны по своей искренней, прямо советской посконной корявости, однако правдивы и трогательны строки из его некролога в журнале «Люди» на сайте peoples.ru.

Вот совсем карикатурные строки:

«Наум Олев родился в Москве. Уже в юности он открыл в себе писательский талант. Особенно хорошо у него получалось сочинять стихи к мелодиям».

А вот еще более карикатурные: «В 1970 Науму Олеву было предложено написать музыку к фильму «Миссия в Кабуле». Работа понравилась руководству и Олеву было предложено дальнейшее длительное сотрудничество».

Каковы строки! Это настоящий патентованный идиотизм, о современники, так писали в советское время, и так уже не пишут.

Именно к тому времени, когда неведомому «руководству» понравилась работа, и относятся «Вегка», лошади и гости все в белом.

Оскар Фельдман о Нолике:

«Олев — это очень дорогой для меня человек, он сыграл важнейшую роль в моей жизни. Он был прекрасным человеком, замечательным, совершенно не похожим на других поэтом».

«Важнейшая роль», «прекрасный человек» — словесные штампы тех далеких времен, к которым относятся «Вегка», ее белая жопка, черная кобыла, белый «мерседес», друг Витя Щапов.

На могильном камне Наума Олева на новом Донском кладбище над графическим изображением его, по правде сказать, ужасного переломленного кривого лица в круглых очках высечена еще более ужасная фраза:

«Я умер задолго до смерти». И его подпись.



Дополнительный штрих. Он родился со мной в один день — 22 февраля. И прожил 70 лет.



Немецкий гном

Впервые он появился для меня как отец девки Андрея Гребнева, руководителя питерского отделения партии. Девку, по-моему, ее звали Ксюша, я видел, высокая, сиськи-письки — все на месте, по виду — заносчивая, и ясно, что из хорошей семьи. Кто такой Виктор Топоров, я узнал много позднее, оказалось — отец ее. «Помните, у Андрея была девка, Ксюша?»

Когда эта сексапильная девка появилась у Андрея, я был искренне рад. Я всегда приветствовал появление классных девок у нацболов и смущался, когда они были не классные.

Помню такой эпизод. Андрей приехал в Москву, и мы должны были встретиться в открытом пивняке у метро «Кропоткинская» на бульваре.

Я пришел туда в сопровождении моего тогдашнего охранника Костяна и Насти. С Настей мы только познакомились. Настя, ей было 16 лет, а по виду — только тринадцать, шла и играла золоченым шариком на резинке. В пивняке, у высокой стойки, стояли питерцы. Андрей, еще двое ребят и эта Ксюша, дочка критика. Они все онемели, увидев Настю.

«Да, вождь!— только и нашелся сказать Андрей…— Ну, вождь, вы даете!»

Сам Топоров предстал передо мной в тюрьме не в виде живого человека, но в виде его внутренней рецензии, написанной для издательства Кости Тублина «Лимбус Пресс». Речь шла о сразу двух моих рукописях, переправленных из тюрьмы. «Книга воды», а вот какая была вторая, я запамятовал. (И не удивительно, в Лефортове я написал СЕМЬ книг.) Топоров не рекомендовал Тублину публикацию этих двух моих рукописей. (А, я вспомнил, второй книгой были «Священные монстры».) Я позабыл, как он обзывал меня, автора этих книг, но помню несколько примеров якобы моей безграмотности, которую он приводил.

В «Священных монстрах» в коротком эссе о де Са де я несколько раз назвал де Сада «графом». «Но всем известно, что де Сад был маркизом, так его и зовут,— скрипел Топоров в своем пасквиле на меня, во внутренней рецензии.— “Божественный маркиз” — называют его во всем мире».

В данном случае безграмотен был не я, а Топоров. Поскольку, родившись-таки маркизом, Донасье Альфонс де Сад, после смерти его отца в 1767 году — графа де Сада, как полагалось,— унаследовал его титул и стал графом де Садом. Я знал все эти тонкости, поскольку моим первым издателем в Paris был великий издатель и биограф де Сада, автор трехтомной его биографии, Jean-Jacques Pauvert. В акте о кончине де Сада он именуется графом. Графом он пребывал после кончины отца 47 лет!

Переводчик с немецкого (в частности, он переводил Готфрида Бенна), Топоров, возможно, способен тягаться со мной в эрудиции, когда речь идет о немецкой культуре, но когда о французской — он серьезно мне уступает (уступал, поскольку умер).

В той рецензии Топоров еще вздумал со мной тягаться по части знания топографии города Москвы и ее памятников. Он указывает в рецензии, что я ошибся, написав о «двух бронзовых дутых фигурках, стоящих на Арбате у телеграфа», мол, они стоят у Никитских ворот на пересечении Никитского бульвара и Большой Никитской. И тут Топоров был не прав, у Никитских ворот стоят две крошечные фигурки, как напоминание, что в церкви, виднеющейся за деревьями, Пушкин и Натали венчались. А на Арбате стоят-таки крупные и как бы дутые, бронзовые.

Скорее всего, рецензия была продиктована враждебностью Топорова, может быть, не ко мне, но к Андрею Гребневу, он доживал тогда последние свои задыхающиеся годы хулигана и штурмовика и, может быть, досаждал отцу своей бывшей подруги?

Как бы там ни было, в «Лимбусе» по указке Топорова отказались от двух моих значительных книг. Теперь сожалеют.



Вплотную я увидел его уже на присуждении премии «Национальный бестселлер», летом в Петербурге, в клубах ядовитого дыма, где-то между гостиницами «Астория» и «Англетер», я прибыл в Hammer’е издателя. Вместе с беременной Катей, а на Исаакиевской площади в это время шла битва ОМОНа с прокремлевскими демонстрантами, явившимися демонстрировать против моего присутствия. О, это было что-то! Очень приятным оказалось наблюдать, как омоновцы топчут сапогами антилимоновские плакаты и волокут прокремлевских юношей в автозаки.

Из сизого дыма вынырнул тогда седобородый гном с сумкой по диагонали груди (ну, с ремешком сумки) и протянул мне руку:

— Топоров.

Я не стал напоминать ему, как он в 2002-м написал ошибочную и злую рецензию на мои тюремные рукописи. И из благородства, и потому что был счастлив. Жена беременна, ОМОН бьет говнюков, пришедших наброситься на меня, что человеку еще нужно? В такие моменты человек отходчив, благодушен.

Он был похож на огородного гнома, которых германцы расставляют у себя между грядок. Именно на германского гнома. Он выглядел как фольклорный персонаж. Я думаю, его искорежила в немецкого гнома его профессия переводчика с немецкого. Помимо влияния немецкой литературы, на облик Топорова повлияла и еврейская кровь, дай бог здоровья его потомкам.

Каждый имеющий воображение творческий человек рано или поздно выгрызает для себя некую нишу, выбирает роль по темпераменту. Виктор Леонидович выбрал себе роль Зоила, строгого и скандально-издевательского критика. Одна из его книг так и называется — «Признание скандалиста».

О его родителях и родственниках нет смысла упоминать, я их не знал, кроме Ксюши. И зачем они мне. Кто-то из них крестился в православие, кто-то присутствовал на процессе Бродского, какая разница.

Топорова называли «Белинским наших дней» и «литературным киллером». Я признаюсь, что читаю очень мало и удосужился прочесть только его переводы Готфрида Бенна, и я нашел их очень недурными стихами, вот уже не знаю, какого качества они как переводы, близки ли к оригиналу.

Я никогда не упомянул ему о его несправедливой внутренней рецензии. Думаю, поскольку «Книга воды» теперь считается одной из моих лучших книг, в ней царит такое ясное и мудрое спокойствие, каковое достигается автором, ожидающим от судьбы очень сурового приговора в суде, а «Священные монстры» были много раз переизданы, думаю, он понял свою задиристую ошибку.

Он никогда меня не атаковал впоследствии. Встречаясь, мы с ним вполне сердечно здоровались за руку и осушали, чокнувшись, бокалы шампанского. Это потому что мы встречались с ним исключительно на мероприятиях, организованных «Лимбус-пресс» либо премией «Национальный бестселлер», которой он был чуть ли не секретарем, либо даже генеральным секретарем. Признаюсь, что до последних дней я испытывал определенное моральное превосходство над ним, исходя из того факта, что наш штурмовик и хулиган-поэт, драчливый Андрей Гребнев (его в конце концов нашли мертвым на улице, его зарезали), трахал его красивую дочку.

«Мы — нацболы — лучшие!» — любят покичиться собой нацболы, собравшись в узком кругу. Настолько лучшие, чтобы и совсем далекие, казалось бы, от нацболов девки гуляли с ними.

Мир его праху, Виктора Леонидовича! И его гномовской бороде.



«Андрюша»

К Вознесенскому все всегда относились как к «Андрюше», то есть видели в нем мальчика. «Андрюша» прошел через мою жизнь, появляясь внезапно в самых неожиданных местах.

В Нью-Йорке. Есть фотография, стоим я, он и Бахчанян под портретом некоего значительного типа, возможно, известного литератора. Я помню, что за несколько, может быть, минут до этого я разговаривал с Артуром Миллером под этим же портретом. Со знаменитым мужем Мэрилин Монро, вот от присутствия кого я тогда возбудился и даже, кажется, дрожал. Ибо Артур Миллер был мостом во времени, ведь он обнимал и лапал самую известную «Клеопатру» современности, женщину нестрогих правил, вероятно, с пушистой чувствительной задницей. О! А что Андрюша Вознесенский! Он носился по заграницам, как будто в задницу ему была вставлена ракета.

В следующем, 1977 году, если я ничего не путаю, а в моем возрасте это случается, я встретил его в Нью-Йорке еще раз в «СиБи-ДжиБи» — модной дыре на углу Бауэри и Бликер-стрит, где проходил вечер панк-музыкантов и поэтов.

А уже где-то в восьмидесятые я встретил «Андрюшу» на приеме в Министерстве Культуры Французской республики, в Paris тогда приехала еще советская делегация литераторов, и он там был, Андрюша, рядом со строгой, старше его, женой Зоей Богуславской. Мы о чем-то говорили, но я ничего не помню, ну ничегошеньки, и это «не помню» свидетельствует о том, что мне он был тотально неинтересен. Среди приехавших был поэт Геннадий Айги, я его знал еще по 60-м годам в Москве, вот с тем я пообщался, тот был мне интереснее Вознесенского.

«Андрюшей» он быть перестал, когда после моей отсидки за решеткой я пришел на художественную выставку «Арт-Москва». Приглашен я был художником и, как сейчас принято говорить, «галеристом» Николаем Филипповским. Вот там на выставке, в отведенном галерее Филипповского «Семь гвоздей» загончике, я и увидел в очередной раз Вознесенского, но только это уже был не Андрюша. Не ветреный золотой мальчик советской литературы, которому все дозволено и его ни за какой проступок не прибьют и не посадят, но Вознесенский. В синем толстом, как махровый халат, пиджаке. Он вел себя странно. Все время полуулыбался, как Джоконда, и молчал.

У Филипповского я выяснил, что «Андрюша» перенес инсульт и у него парализовало часть тела. Он не может говорить, но передвигаться может. Вознесенский был со своей Зоей, превратившейся в старую строгую даму. Нужно сказать, что следов старости на лице самого Вознесенского я не обнаружил.

Увидев меня, он выразил своим лицом такое доброжелательство, что я подумал, возможно, я ему всегда очень нравился, но только его общественное положение не позволяло ему показывать его доброжелательство. А теперь, когда у него нет общественного груза, вот он стал приветлив.

Мы там вовсю выпивали вино и водку из пластиковых стаканчиков. Вознесенский не пил, но с приветливым лицом толпился вместе с нами, сохраняя дружескую улыбку Джоконды, переходил с нами от стола к картинам, всем своим видом показывая компанейское удовольствие от пребывания в мужской многолюдной компании.

Следя за ним и прекращая следить всякий раз, как он замечал мой взгляд, я все размышлял: сохранил ли он полностью умственные способности или только осталась инстинктивная эта стадность, как у оленя, спустившегося к другим оленям к реке напиться.

Я так и не разрешил для себя эту дилемму.

Скончался Андрей Вознесенский в 2010 году летом, после второго инсульта. С женой Зоей Богуславской он прожил свыше 40 лет. Его творчество мне всегда представлялось легковесным. Все его «Треугольные груши», «Антимиры», стихотворная поэма о Ленине «Лонжюмо», рок-опера «Юнона и Авось» поражали разве что абсолютной банальностью.

В биографии его — модного советского эстрадного поэта — никогда не было трагизма. Трагизм появился с первым инсультом, тогда когда он бродил в синем пиджаке. Но это же естественный трагизм смерти, выглянувшей из-за угла внезапно. А не выбранный им сознательно трагизм судьбы. В свое время я придумал им — Вознесенскому, Евтушенко, Ахмадулиной — общий литературный термин — «буферное поколение», это ребята, по позднему рождению не участвовавшие в трагедии войны и одновременно уже отрезанные годами от высокой российской и мировой культуры. Бедняги, в сущности, не сумевшие достичь высот духа, которых я, по сути, жалею.

Они сочиняли пресные стихотворные фельетоны большей или меньшей убедительности, в то время как существуют простые и верные высокие слова и интонации, лежащие рядом. Найти такие интонации и слова у них не было сил. Их младший современник, Иосиф Бродский, такие слова нашел. Он разительно отличается от них.

Вот он и ушел в своем синем махровом пиджаке, «Андрюша». В возрасте 77 лет. У него было время, но… не воспользовался.

окончание следует

.
Tags: КНИГА МЁРТВЫХ 3, тексты Лимонова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments