April 17th, 2014

berlin

Эдуард Лимонов // "The Third Wave / Третья волна", 1984

.
речь на конференции в University of Southern California in Los Angeles 16 мая 1981 года



ЛИМОНОВ О СЕБЕ

С детства я мечтал оказаться в президиуме. И вот наконец мечта исполнилась. Сижу в президиуме. Чувствую себя неплохо...

Сам факт, что меня пригласили на такую конференцию, является весьма знаменательным. Я думаю, меня таким образом возвели в ранг полковника от русской литературы. Спасибо.

Меня несколько затрудняет то, что я должен говорить о себе. Я столько написал о себе в своем единственном опубликованном романе, что теперь мог бы и помолчать. И потому я буду говорить о русской литературе, к которой, к сожалению, принадлежу. Я говорю «к сожалению», потому что с удовольствием родился бы здесь и принадлежал бы к американской литературе, что мне гораздо более к лицу...

Быть в наше время русским писателем очень трудно. Потому что русскую литературу норовят использовать все, кому не лень. Используют ее здесь, на Западе, используют ее в России. Быть русским писателем — значит оказаться между двух гигантских жерновов — России и Запада. Раз ты русский писатель — значит пиши о том, что от тебя хотят — в России ты должен писать о рабочих, о шахтерах. На Западе ты обязан писать о лагерях и репрессиях, издатели и читатели ожидают, чтобы ты был примерным диссидентом. И то, и другое мне одинаково неинтересно. Я пишу о себе. И потому я совершенно один, меня никто не поддерживает...

Мне потребовалось три года, чтобы найти русского издателя для книги. Ушло четыре года на то, чтобы опубликовать мой роман в переводе. Я горжусь тем, что разделил судьбу Набокова, опубликовавшего свою «Лолиту» не здесь, в Америке, где она была написана, а во Франции...

Набоков получил, кажется, 26 отказов в американских издательствах. Я получил значительно больше отказов. Не помню точно. Но перевалило уже за 28. Думаю, я поставил своеобразный рекорд. Или они поставили... На одном из заседаний Боб Кайзер сказал: «Все участники конференции опубликовали свои книги в переводе на английский...» Это неверно. Я не публикуюсь на английском языке...

Я себя чувствую представителем совсем нового поколения русских писателей. Я ощущаю свою творческую близость с такими писателями как Саша Соколов, Алексей Цветков, с Юрием Милославским, которого не пригласили на эту конференцию, с Зиновием Зиником, которого я не знаю, но проза которого мне близка. Мы все более или менее одного возраста, где-то от 30-и до 37-и. Что нас объединяет? Я думаю, что мы совершенно новый феномен — мы русская литература вне политики. Нас трудно использовать и с той, и с другой стороны. Ну как, скажите мне, использовать прозу Соколова в интересах геополитической борьбы двух великих держав?

Вот если бы он написал о том, что происходит за кулисами советского спорта, о допингах или жульнических махинациях с валютой, или преподнес миру очередное «разоблачение» несостоятельности социалистической системы, тогда бы им могли заинтересоваться крупные издательства, и он мог бы рассчитывать на хороший аванс...

Я приехал сюда, ничего от Америки не ожидая, ничего не требуя от этой страны. Единственное, чего я хотел — профессиональной писательской свободы. Я хотел издаваться здесь на равных правах с европейскими писателями, издаваться в переводах. Я не получил такой возможности. Первая же моя книга натолкнулась на отчаянное сопротивление издательской среды. Поскольку я первый русский писатель, который позволил себе критиковать Америку у нее в доме.

Это обстоятельство кажется мне несколько обидным. Я люблю Америку, люблю Нью-Йорк, я хотел бы жить в Нью-Йорке, а приходится жить во Франции, где у меня больше возможностей...

Я действительно не хочу быть русским писателем, не хочу заключать себя в унылое литературное гетто. При всем моем уважении к Профферу и его деятельности, я считаю «Ардис» литературным гетто, даже если ты переводишься на английский язык — все равно гетто. Я хотел бы, чтобы меня читали нормальные люди, а не только слависты, не только университетская публика, не только специалисты по русской литературе и русской душе...

Я думаю, что имею на это право.

В заключение хочу сказать, что мне ненавистна извращенная ситуация, при которой нас рассматривают как подспорье в политической борьбе, даже если эта борьба ведется за правое дело. Рано или поздно эта ситуация изживет себя, и тогда наши вещи будут рассматривать с точки зрения литературных достоинств, и книги будут издаваться в зависимости от того, хорошо они написаны или нет...
.
berlin

Эдуард Лимонов // "The Third Wave / Третья волна", 1984

.
речи на конференции в University of Southern California in Los Angeles 14-16 мая 1981 года

1. Владимир Войнович, 2. Анатолий Гладилин, 3. Андрей Синявский, 4. Алексей Цветков, 5. Эдуард Лимонов, 6. Саша Соколов, 7. Наум Коржавин, 8. Виктор Некрасов, 9. Юз Алешковский, 10. Edward Albee, 11. Василий Аксёнов, 12. Дмитрий Бобышев, 13. Сергей Довлатов, 14. Николай Боков



ДВЕ ЛИТЕРАТУРЫ ИЛИ ОДНА: ПИСАТЕЛИ ЗА КРУГЛЫМ СТОЛОМ

<...>

Эдуард Лимонов

В отличие от предыдущего оратора я не могу кончить в любой момент, и мне несколько трудно после такого эмоционального выступления завладеть вашим вниманием... Я вообще собирался говорить по-английски, но мой сосед Алеша Цветков сказал мне: «Не выпендривайся, будь как все». Я постараюсь.

Честно говоря, проблема, о которой говорил Андрей Донатович, далека от меня. Я не литературовед, я — писатель и только... И я больше озабочен собой, своей собственной жизнью, своими проблемами, чем проблемой — одна ли русская литература или две русские литературы существуют, или, может, их вообще несколько... Мне даже не нравится название нашей конференции — «Литература третьей волны». Third wave звучит вроде «third rate» что-то третье, третье — это уже плохо, мне хочется быть первым, хочу быть представителем первой волны — единственной. Я думаю, что проблема — две или одна литературы — это скорее все-таки действительно литературоведческая проблема, на творчестве она вряд ли отражается. Я могу сказать только несколько слов о том, как я себя представляю как писателя, и где я себе место в русской литературе отвожу.

Мне вообще кажется, что я не русский писатель. Может быть, мне это только кажется, я не уверен. Это опять же дело литературоведов, они решат. Я признаюсь, что я почти не читаю русских книг. Они очень все скучные, за несколькими исключениями. Честное слово, если бы было по-другому, я бы признался. Я не тот человек, который читает только самого себя. Но, к сожалению, читать нечего. Есть вещи, написанные о событиях 30-летней давности, о том, как жили русские во времена Сталина, как нужно было спасаться. Мне надоели лагеря, надоели жертвы, надоело читать о лагерниках в книгах... Мы все имеем guilty conscience, мы почему-то считаем себя ответственными за то, что было пятьдесят лет назад. Но мы прозеваем таким образом сегодняшнюю жизнь, я думаю. Я стараюсь что-то писать, чтобы мне было интересно как читателю. Я ждал своих книг от других писателей, не дождавшись, — написал их сам. Вот все, я сказал все.

Collapse )
.
berlin

Patricia Carden // "The Third Wave / Третья волна", 1984

.


EDWARD LIMONOV’S COMING OUT

Edward Limonov has been in the West since 1975, and in that six years he has managed to make his mark against all odds. He came without the substantial reputation of other writers who had been published in Russian there, in English here, before they left the Soviet Union. Limonov had had only the provisional success of acclaim in an underground bohemia: his work had been circulated in typescript in Moscow and he had read at private gatherings. If he is now having a success in Europe, where his novel It's Me, Eddie! (Eto ia—Edichka) is appearing in a number of languages, it is a testimony both to his talent and to his will to escape the ghetto of the emigre writer and to appear in his own right, simply as «Limonov, writer.»1

Curiously, Limonov has attained his place outside the narrow confines of the emigre journals and publishing houses by writing the quintessential novel of the third wave emigration, the book that any writer aspiring to immortalize the experience of his generation will have to beat if he wants to lay claim to being its chronicler. From its opening pages when its obstreperous, yet ingratiating, hero introduces himself to us as he sits naked on the balcony of his welfare hotel, eating sauerkraut from a pot and taking the sun while secretaries in the surrounding Madison Avenue office buildings look down on him, we know that this book will be in a new key. The wistful, bumbling intellectual gentleman who was the first emigration’s stereotype fades away—no Pnin this.

Limonov’s vivid novel of life among the down-and-outers of the Russian emigration is a classical story of love betrayed: his wife has abandoned the emigre poet down on his luck for the classier seductions of life among the beautiful people. Having been cast to the very bottom, the poet embarks upon a quest for love. The quest is also a tour of places and people, for Edichka’s vision is double—turned both inward to his own pain and outward on the world around him with an intense and searching curiosity. In his wanderings he encounters the cast of his comedie humaine: models, photographers, fashionable painters, the dissolute practitioners of the urban «glamorous» life; earnest and garrulous members of the Workers’ Party who think they will accomplish a revolution by holding meetings and handing out leaflets; provincial American businessmen attending conferences at the Hilton; black toughs living on the street. From the kaleidoscopic life of the city, he returns periodically to his Russians, the unsuccessful ones who cannot integrate themselves into a culture they do not understand, whose language often as not they do not speak, who form the new lumpenproletariat of the city.

Collapse )
.