January 7th, 2016

berlin

Эдуард Лимонов // "Свободная пресса", 7 января 2016 года

.
ARP3141988

ГОТОВЬТЕСЬ К ПОГРОМАМ, ГЛУПЫЕ НЕМЦЫ!

Эдуард Лимонов о первом акте национальной трагедии Германии.

Я некоторое время колебался, какое название дать этой статье. Фаворитами у меня были:

«Кёльнский ужас для девушек», и «Хватит ли в Германии тюрем для всех мигрантов!»

Поразмыслив, я всё же выбрал про погромы, выглядит как надо зловеще в их случае. Погромы, вероятнее всего последуют. Дав такое название, я перечитал статью и захотел дать ей новое «Волки и овцы», но уже не стал. Пусть будут «погромы», в конце концов к тому идёт.

Суть дела:

1 января около сотни немецких женщин подверглись нападению со стороны беженцев-мигрантов на улицах Кёльна, в районе местного вокзала, у собора,— традиционного места встречи Нового Года в этом старинном немецком городе. Беженцы, молодые люди от подростков и выше, пишут СМИ: «окружали девушек, приставали к ним, срывали одежду и грабили».

Это такой стерильный немецкий пересказ. На самом деле там есть уже несколько заявлений об изнасиловании и сплошь и рядом такие, не совсем обычные вещи как «хватали за половые органы».

Представьте себе мигрантов, черноглазых, темнокожих, воспалённых алкоголем, окруживших белокурых немецких фройляйн как волки, и раздирающих на них одежду. И ни одного старичка, вермахтовского стрелка с ружьём вокруг. Полиция утверждает, что ничего не слышала за грохотом петард и ничего не видела за их дымом.

«Зелёная» мэр Кёльна Генриетт Рекер, вполне в извращённой логике «зелёных», в эти дни советует немецким женщинам (цитирую по журналу Der Spigel): «Всегда есть возможность сохранять определённую дистанцию, которая больше расстояния вытянутой руки. И по собственной инициативе не искать сближения с посторонними людьми, с которыми нет доверительных отношений».

Ещё «зелёная» мэр советует «Держаться группами, не разделяться даже в праздничном настроении».

Представим себе ещё раз произошедшее 1 января в Кёльне. Всего в наведении ужаса на немецких фройляйн в Кёльне участвовало, по словам очевидцев, около тысячи мигрантов. Они окружали жертв, набрасывались на них. Это январь, зима, немецкие фройляйн не одеты в провоцирующие шорты, из которых вываливаются попы, но в зимние вещи. Для того чтобы добраться до тела, нужно разодрать пальто, платье и так далее. Короче, там творился тихий ужас.

Генриетт Рекер должна быть немедленно снята с поста мэра города Кёльна за вышесказанное.

Её уже осудил министр юстиции Германии Маас, правда не в суде, но в своём микроблоге:

«Ответственность несут не женщины, но преступники».

Отлично, министр, только мэр не уволена, преступники не найдены и не арестованы.

Вообще-то полиция должна была в них стрелять, в мигрантов, превратившихся в преступников.

«Расстояние вытянутой руки? Тогда это больше не моя страна…» пишет в своём микроблоге пользователь Riffmaster.

В камере норвежской тюрьмы нервно ходит от стены к стене Брейвик, и бормочет «Я же вам говорил… Я же вас предупреждал… Я же вам говорил, вы не послушали, вы не поняли мой мэсидж. Я же вам говорил…»

Таким образом, в Кёльне 1 января на открытом воздухе была сыграна пьеса «Волки и овцы», где волки — это молодые мигранты, а овцы — белые германские фройляйн.

Получилась зловещая иллюстрация к нынешней уже непоправимой, видимо, трагедии.

В страну запустили около миллиона чужих, диких, кипящих, с горячей кровью волков и дали им возможность бродить среди овец. Первого января, разгорячённые алкоголем они проявили свою истинную натуру, вполне себе злую, криминальную, похотливую, можно сказать, «зверскую», но с риском обидеть зверей.

В страну, где старичок с возмущённым криком бежит за тобой если ты бросил бумажку мимо мусорной корзины, прибыли волки. Чего же удивительного, что они тянут лапы к вашим женщинам, «срывают одежду» с них.

А чего вы ожидали?

К вам прорвались шкурники, дезертиры, убежавшие от своих войн, вместо того, чтобы отстаивать свою землю, понаехавшие на жирную землю других.

Чего другого можно было ожидать?

Герои и жертвы остались там. Героям нужно совершать подвиги по освобождению своей земли, они там. Жертвы либо пали, либо обессилели до степени невозможности куда-либо бежать.

К вам прибыли молодые, сильные, предприимчивые, агрессивные дезертиры.

Готовьтесь к германским погромам, немцы. Громить будут вас.

И либо вы возмужаете в этой борьбе не на жизнь а на смерть, и нечеловеческими усилиями изгоните волков со своей земли, либо вас затопчут, а ваших женщин пустят по рукам.

Такова страшная правда.

В Кёльне состоялся только первый акт немецкой национальной трагедии.

Положение у вас аховое.

Такое, что ваши старики вынули сейчас старые ордена и жёлтые газеты, и льют слёзы над старыми фотографиями.
.
berlin

Эдуард Лимонов (опрос) // "Аргументы недели", 6 января 2016 года

.


«В прошлом году была и Украина, и Сирия, и «калибры»...»

Вот и наступил новый 2016-й год, а 2015-й уже становится историей и уходит все дальше и дальше. Чем запомнился прошлый год и что можно ждать от года наступившего — об этом нам рассказывают...

Эдуард Лимонов,
писатель, лидер незарегистрированной партии «Другая Россия»:

— Живу своей обычной жизнью, пишу статьи. Да, в прошлом году была и Украина, и Сирия, и «калибры»,— всё это было, и я об этом пишу каждый день. Я живу на волне жизни, и она меня куда-то несет...

В прошлом году я ездил в Донбасс, был и в ДНР, и в ЛНР, хоронил товарищей... Но сейчас там отличная ситуация, а могильный покой бывает только на кладбище. На Донбассе сейчас все хорошо.

Это мы при Брежневе жили тихо, а потом в 90-е годы была пертурбация. Но могильный покой не нужен, и мне нравится то, что происходит сейчас!

Александр Проханов,
писатель, главный редактор газеты «Завтра»:

— Прошлый год запомнился тем, что у меня родился правнук, а от нынешнего года я жду, что правнуку исполнится один год и он станет больше.

текст подготовил Александр Саргин
.
berlin

Edward Limonow DAS ERSTE MAL (Auszug aus dem Buch "Selbstbildnis des Banditen als junger Mann" 1982)

.
перевод главы из романа ПОДРОСТОК САВЕНКО на немецкий язык

WeiterOsten.jpg

Edward Limonow
DAS ERSTE MAL

Außerdem gibt es noch etwas, was für seine Andersartigkeit spricht: Er hat noch nie mit einer Frau geschlafen. Er ist noch ein Kind, kein Mann.

Das weiß natürlich keiner von seinen Freunden, sonst würden sie sich über ihn lustig machen. Wenn man ihren Sprüchen Glauben schenkt, dann treiben es die Jungs aus Saltow alle, aber manchmal hat Eddy-Baby den Verdacht, daß es Witja Golowaschow zum Beispiel auch noch nie gemacht hat, genau wie er selbst, und sich bloß nicht traut, es zuzugeben. Der größte Rammler in ihrer Klasse ist Boris Chruschkow. Aber der ist 17 und rasiert sich schon seit langem. Boris ist Schwimmer und regionaler Meister. Wenn er kein Meister wäre, hätten sie ihn schon längst von der Schule geschmissen, weil er nie etwas lernt. Aber die Mädchen lieben ihn, weil er berühmt ist. In der Lokalzeitung erscheinen rund ums Jahr Fotos von ihm und einmal war sein Konterfei sogar in der »Ukrainischen Prawda«, die in Kiew herauskommt.

Als Eddy-Baby den Salat aufgegessen hat, holt er vom Balkon seine Schuhe und die gelbe Jacke. Beim Anziehen denkt er traurig, daß seine Freunde glauben, er und Swetka würden es miteinander treiben, dabei streicheln und küssen sie sich nur. Eddy hat mehrmals versucht, Swetka ihren Schlüpfer auszuziehen, aber sie hat sich gesträubt; sie hat Angst. Sie sagt, daß sie noch nie mit jemandem geschlafen hat; Eddy-Baby dagegen verheimlicht ihr, daß er noch kein richtiger Mann ist. Übrigens behauptet der fette Adam aus Swetkas Haus, daß sie es schon lange macht, und daß Eddy, der Trottel, nur nichts davon weiß. Eddy glaubt Adam nicht. Der ist früher mal mit Swetka gegangen, und sie hat ihn fallen lassen, weil er langweilig ist.

Einmal hat Eddy-Baby Swetka sogar extra mit Alkohol abgefüllt, um sie zu »entkorken«, wie die Jungs sagen. Als sie blau war, mußte sie sich heftig erbrechen. Sie lag auf dem Bett von Sascha Tischtschenkos Eltern, bei dem sie gefeiert hatten, und Eddy-Baby konnte ihr gerade noch den Kopf vom Bett weg über den Boden halten, damit das Elternbett nicht besudelt würde. Dann mußte er einen Eimer Wasser holen und den vollgebrochenen Boden aufwischen, weil Swetka selber nicht aufstehen konnte und nur kläglich maunzte, als Eddy sie anschrie.

Nach dem Putzen hatte er das Licht wieder ausgemacht und versucht, Swetka zu knacken, und es wäre ihm vielleicht auch gelungen, wenn sie nicht diese Hosen angehabt hätte. Swetka trug einen schwarzen Schlüpfer, der sich eng um ihren Puppenpo spannte. Swetka sieht von Kopf bis Fuß aus wie eine Puppe, sie hat ein Puppengesicht, Puppenbacken und lange Puppenwimpern. Manchmal macht sie sich über sich selbst lustig, dann läßt sie sich nach hinten kippen, klimpert mit den Augen und sagt mit mechanischer Stimme: »Ma-ma!«

Eddy-Baby zog also mit aller Kraft an Swetkas Höschen, aber das rührte sich nicht von der Stelle, und als er es ganz einfach zerreißen wollte, ging das auch nicht, weil es aus einem festen Stoff war, der im Licht der Straßenlaterne, das zum Fenster hereinfiel, wie Seide glänzte. Als er sich fast eine halbe Stunde abgemüht hatte, fand er schließlich heraus, daß es an der Seite mit zwei Knöpfen verschlossen war. Kurzsichtig und ungeschickt, hatte er die nicht bemerkt.

Es war ihm also doch noch gelungen, Swetka das Höschen runterzuziehen. Sie hatte einen schwachen Versuch unternommen, sich zu wehren, war aber zu kraftlos und begnügte sich schließlich damit, ein paarmal betrunken und verschlafen »Nein! Nein! Nicht doch!« zu sagen, dann wurde sie still. Die Hose hatte sie schon nicht mehr an. Er streifte ihr Taftkleid hoch und automatisch bedeckte Swetka mit der Hand die Stelle, wo die Öffnung war, in die er sein Glied einführen mußte.

Eddy-Baby schob Swetkas Hand beiseite und legte seine eigene auf diese Stelle. Da war es heiß. Er zog die Hand wieder zurück und faßte seinen Schwanz an. Er war kalt.

Damals ausgerechnet hatte sich sein Schwanz nicht aufrichten wollen. Was er auch anstellte, um ihn hart und stark zu machen, nichts half! Er blieb ein weicher Gummischlauch. Eddy-Baby war sogar schnell rausgegangen, um sich von Sascha Tischtschenko Rat zu holen, nur eine Minute, denn er hatte Angst, daß einer von den Jungs in das dunkle Zimmer hineingehen könnte, wo auf dem Bett Swetkas weißer Puppenkörper schimmerte, und wer weiß, das Glied eines anderen hätte sich bei ihrem Anblick vielleicht aufgestellt ...

Sascha hatte gesagt, er müsse sich »vorbereiten«, aber Eddy-Baby wußte selber, daß man sein Schwänzchen mit der Hand in Form bringen mußte und mit nichts anderem hatte er sich ja die letzte halbe Stunde im Schlafzimmer von Saschas Eltern beschäftigt, von Swetka, ihrem Bauch und ihren Hüften abgewandt.

Dann war sie wieder zu sich gekommen und Eddy-Baby hatte überlegt, auf welche Art er seinem Leben ein Ende machen sollte. Eine solche Erniedrigung seiner Manneswürde konnte er nicht ertragen.

Während er so, völlig gebrochen zu Swetkas Füßen liegend, überlegte, war Swetka aufgestanden, hatte sich geschüttelt, hinter Eddys Rücken ihren Schlüpfer wieder angezogen, das Kleid in Ordnung gebracht und sich neben ihn gesetzt. Eddy hatte das Gefühl, daß sie nicht ganz so bewußtlos gewesen war, wie er geglaubt hatte, und, noch mehr beschämt, hatte er sein Gesicht in den Händen vergraben.

»Laß nur«, hatte Swetka gesagt, »wenn’s heute nicht geklappt hat, dann klappt’s eben ein andermal. Ist doch kein Beinbruch!«

»Ich will nicht mehr leben!« hatte Eddy-Baby dumpf gemurmelt. »Dummkopf«, hatte Swetka ihm geantwortet, »ich lieb’ dich doch. Du bist der Beste von allen.« Und sie hatte ihn ins Ohr geküßt.

Man weiß nicht, was passiert wäre, wenn sie allein geblieben wären. Vielleicht hätte Eddy Swetka doch noch geknackt. Aber Katja und Rita — die mit dem Morphinisten Garik geht — waren ins Zimmer gekommen und wollten sie zum Tanzen holen. Und sie mußten mitgehen, zumal die Jungs schon vorher versucht hatten, sie auszuquartieren: es gab wenig Betten in der Wohnung, und jeder wollte mal einen Versuch unternehmen, sein Mädchen flachzulegen.

Als Sascha Tischtschenko Eddy fragte, ob er Swetka rumgekriegt hätte, hatte der mit einem kurzen »Ja« geantwortet. Obwohl ein richtiger Mann nicht lügen sollte.
.
berlin

Anton Dalan // "BRNSL.", 5 января 2016 года

.


Есть почитать чё? Лимонов «Это я — Эдичка»

Роман Лимонова, написанный от лица советского эмигранта, настолько яркий, что вряд ли оставит кого-либо равнодушным. Вопрос только в том, какие чувства он у вас вызовет. Революционная книга, текстом которой автор с**л в е**о и нашим и вашим, прихлёбывая кислые щи на карнизе съёмной квартиры в центре Нью-Йорка 70-х.

«Жизнь сама по себе — бессмысленный процесс. Поэтому я всегда искал высокое занятие себе в жизни. Я хотел самоотверженно любить, с собой мне всегда было скучно. Я любил, как вижу сейчас, — необычно сильно и страшно, но оказалось, что я хотел ответной любви. Это уже нехорошо, когда хочешь чего-то взамен».

Это роман о свободном человеке, который, убегая от серости, попадает в серость другого порядка. Это роман о любви, о любви, которая заставляет ехать крышу. Это роман о том, что нужно жить, нужно противопоставлять себя общепринятому, о том, что нельзя сс*ть, о том, что если жизнь бьёт в лицо, то в ответ нужно показать ей кровавую улыбку. О том, что если на любовном фронте беда, то приходится выть, скулить, и грызть свою лапу, чтобы избавится от её капканов. То, что это не даёт плодов — дело другое.

«Вообще чувствовалось отсутствие у меня твердо начатого и продолжаемого так же твердого дела в жизни. То, что мне предлагает эта страна, не может быть моим делом. Это может быть делом Джона, он делает деньги, делом Лени Косогора, он хочет определенное и материальное, мне же, знаете, с моей жаждой любви было ху*вей всех. Осмысленность моей жизни могла придать только Великая идея. Тогда и ехать в машине хорошо, и любимого друга обнимать, и по траве идти, и в городе на ступеньках церкви сидеть, когда всякий час твоей жизни подчинен великой идее и движению. А так все была одна грусть».

Нарочито развязный слог, откровенные сцены (за которые на Родине можно было и срок отмотать), которыми автор издевается над консерваторами, приносят свои плоды. Роман был переведён на несколько языков и имел хороший успех.

Герой романа Эдичка — русский эмигрант в Нью-Йорке, брошен женой, живёт на социальное пособие, подрабатывает подсобным рабочим в ресторане, грузчиком, участвует в троцкистских собраниях. Кстати, сам Эдуард Лимонов отрицает идентификацию себя с главным героем романа, а его хейтеры часто припоминают ему «дружбу» с чёрным бродягой.
.