Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ed_limonov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ed_limonov

Category:

Эдуард Лимонов (интервью) // «Собеседник», №38(596), 9 октября 1995 года

из архива Ильи (г. Дзержинск):

ЭТО СНОВА ОН, ЭДИЧКА

Эдуард Лимонов любит сравнивать свою жизнь с классической историей какого-нибудь европейского художника или поэта, родившегося в провинции и выросшего до уровня обязательного покорения Европы. В сравнении с этим гипотетическим человеком, сделавшим карьеру, попавшим во Французскую академию, а затем благополучно померевшим, сам Лимонов выглядит действительно выигрышно. В 1967-м перебрался из Харькова в Москву, где поимел скандальную репутацию, попутно уведя красивую жену у богатого человека. Лимонов считает последнее своего рода наградой, какая полагается всем героям за их труды. Потом был Нью-Йорк, Париж и опять Москва, где Лимонов вернул себе прежнее имя: вначале – как журналист в нашем же «Собеседнике». Только в 1991-м стали печататься на русском его произведения…

Сегодня Эдуард Лимонов живёт в центре Москвы, в отвратительно жёлтом доме, на последнем этаже.

Предусмотрительно прикрыв дверь в комнату, он приглашает меня на кухню, из окон которой хорошо виден двор какой-то «блатной» больницы с кучей людей в белых халатах и карет «Скорой помощи»…


– Эдуард Вениаминович, наблюдая за всем этим изо дня в день, вы за своё здоровье ещё не начали беспокоиться?

– А что, пятьдесят два – это большой возраст? Для обывателя конец наступает уже в двадцать два года и даже раньше. Я знал ребят такого типа, которые, только-только перевалив за двадцать, были сложившимися людьми, и их уже можно было хоронить. Я же, как говорят на Западе, – «áртист», я из тех людей, которые в свои 86 женятся в десятый раз, носят красные пиджаки, ездят на танках и вообще х… знает, что вытворяют. А «áртист» – это привилегия. Это не буржуа, которых я ненавижу, а посему мне дано больше прожить, вынести испытаний.

– Те люди, которые знали вас раньше, утверждают, что вы всегда были склонны к самолюбованию и что вообще у вас халдейские замашки?


– Что значит – халдейские?

– То брюки шили, то слугой работали…

– Это завистники. Выбившись из толпы, всегда сталкиваешься с бушующими человеческими страстями – ненавистью, злобой, ложью. Я, помню, приехал читать лекции в Корнеллский университет, и там ещё работали сослуживцы Набокова. Вы думаете, они великолепно о нём отзывались? Да ничего подобного. Одна злоба – дескать, он был высокомерным человеком, держался обособленно… Это неизбежно. Впрочем, я не претендую на роль ангела белоснежного, но я крупный художник.

– Которому позволительно то, что не позволительно простому смертному?

– Которому позволительно многое. И который создаёт свои собственные законы. А то, что я шил брюки, так я их действительно шил – чтобы прожить, чтобы не работать с девяти до шести. Кроме этого в моей жизни я занимался таким количеством разнообразных говённых дел – чтобы заработать деньги просто на пропитание. Ну и что? Это великолепная биография: кто ещё может таким похвастаться?

– Если вы не против, давайте вернёмся к награде герою. В своё время вы увели жену у богатого человека, а теперь случилось так, что жену увели уже у вас…

– Жён уводят у банкиров, у буржуа. Я никогда Наташей не владел, а потому у меня жену никто и не уводил. Мы с ней расстались, как делали и до этого: в 85-м мы разбегались на полтора года. Во всю нашу жизнь, с 82-го и по сей день, мы были принципиально неверны друг другу. У меня были фронтовые подруги, у Наташи были любовники, почему-то всегда неудачники – барабанщики всякие, гитаристы, цыгане… Чтобы испортить вам кайф, скажу: это я настоял, чтобы она ушла. С вещами и в одно утро. И у меня есть свидетели сцены. Совместная жизнь была уже невыносима. Как можно сказать, что у меня её увели?

– Многие говорят. Насколько мне известно, уже несколько месяцев она живёт с Никольским по кличке Боров из «Коррозии металла». Не обидно ли вам, писателю с мировым именем, что Наталья ушла от вас к музыканту из трэш-группы? Он, конечно, и красивый, и здоровый, и моложе её, но…

– Наташа не отчитывается мне, с кем живёт, так что боров это или свинья – мне всё равно. И я ей не отчитываюсь, живу ли я с кем-нибудь или нет.

– Если не секрет, с кем?

– Я живу сразу со многими: с диспетчершей РЭУ, с парикмахершей, с сербской девушкой, с дочерьми моих сверстников.

– Но вам-то как человеку, долго проповедовавшему культ настоящего мужчины, не досадно, что это, по крайней мере, уже второй случай, когда известие о том, что от Лимонова ушла жена, обсасывается чуть ли не на каждом углу? Первый из известных – это уход Елены, которой и по сей день приписывается роль эдакой злой музы, подтолкнувшей вас к написанию романа «Это я – Эдичка». Правда, вы потом старались всячески принизить её роль в этом деле…


– Уверен, если б не было развода, я написал бы великолепную книгу о семейном счастье.

– Скажите ещё – о семейной идиллии.

– О семейном счастье и о любви. Но тут уже не столь важно, кто от кого ушёл и когда это было. С того времени прошло двадцать лет, но в результате весь мир вынужден был заниматься этим делом, читая (в этом месте Лимонов начинает искренне веселиться. – К.Л.) небезызвестную книгу. Так что в результате из такого несчастья было выстроено счастье и, цинично выражаясь, даже финансовый успех: долгие годы я получал за неё деньги и сейчас получаю – время от времени. А вообще это великолепно – заставить других людей заниматься своими делами.

– Даже тогда, когда цена за это – уход любимой женщины?

– Видите ли, мои жёны не избавились от меня. И не избавятся и после смерти. Я самый яркий мужчина их жизней. А судьба Елены и вовсе не завидна: она сейчас, приезжая в Россию, занимается только тем, что даёт интервью всяким жёлтым газетам. И когда я вижу её полуобнажённое фото на обложке под огромными буквами ЕЁ ДУШИЛ ЛИМОНОВ, мне её жалко. Ведь на самом-то деле интересуются не ею, а мной – моей постелью, моими личными делами.

– Если не ошибаюсь, в начале 90-х вам вернули гражданство СССР. Теперь у вас двойное гражданство?

– Россия в любом случае не признаёт двойного гражданства, и хотя от французского я не отказывался, но паспорт у меня уже недействителен.

– А правда ли говорят, что главной причиной, по которой вы вынуждены были перебраться обратно на родину, стали гонения со стороны французских властей?

– Не совсем так. Я с 1989 года сотрудничал в газете «Л’Идио Интернасьеналь» («Идиот» – К.Л.), которая соединяла левых и правых французских радикалов. В июле 1993 года (я жил в Москве) во французской прессе была кампания против национал-большевизма, причём огромная кампания – в сотнях газет. Вот она-то и нанесла мне огромный ущерб, в том числе и материальный, разрушила мою репутацию как писателя в глазах издателей и критиков. Книги стали плохо рецензироваться и – как следствие – плохо покупаться.

– Вы как-то говорили, что считаете себя вполне законопослушным гражданином. А как же это ваше послушание сочетается с такой, например, вещью, как «Дисциплинарный санаторий»?

– А в чём дело? Если у нас начнут судить и за теоретические работы, тогда… Но меня, наверное, и кроме этого есть за что судить – конечно, если режим ужесточится.

– Я-то имел в виду ваши взгляды и то, как это вам удаётся жить законопослушно, имея такие взгляды и думая так, как вы думаете?

– А как я думаю? Объясните! Я думаю о многом по-разному.

– Ну, предположим, о настоящем мужчине, который обязательно должен быть воином. Можно вспомнить и не раз цитируемые вами слова Чингисхана: «Самое высшее наслаждение для мужчины есть победить своих врагов, гнать их перед собой, вырвать у них всё, чем они владеют, увидеть купающимися в слезах лица дорогих им людей, …сжимать в объятиях их дочерей и их жён».

– Правильно. Совершенно верно.

– И как же вы проявляете себя в амплуа настоящего мужчины?

– Был на пяти войнах, три раза ходил в атаку, жил и в окопах, и в казармах. Разве этого мало. Был женат, и любил, и люблю красивых женщин, написал несколько отличных книг, в которых был, как и подобает, агрессивен. Много красивых женщин, много стрельбы, много агрессивных книг – всё это и есть кодекс настоящего мужчины.

– Да нет, я спрашивал о том, как вам удаётся проявлять эти качества в России: не в Москве же у вас «много стрельбы»? Или вы компенсируете её отсутствие драками?

– Я что – хулиган?

– Я же не говорю о том, что вы вечерами бродите по столице и пристаёте к тем самым красивым женщинам, которых у настоящего мужчины должно быть много. Просто я вспомнил ваши же откровения: дескать, и «в залитом солнцем Неаполе» вам драться приходилось, «и в бруклинском ресторане, и в пригороде Парижа», «и в Лондоне», и «прочих местностях». А одному английскому писателю вы вынуждены были «дать по голове бутылкой»…


– Правильно. Но совсем не стоит понимать всё в первой степени. Просто определённый период и я, и мои герои жили безалаберно, в поисках и в том числе – с уличными стычками. Но я уже давно взрослый человек. И серьёзный, кроме всего прочего.

– С другими взглядами на вещи?

– Нет. Мои взгляды остались моими взглядами, но моё поведение… Я уже не тот 30-летний хулиган.

– А образ жизни? Вы по-прежнему уделяете спорту два часа в день или вы теперь совсем не качаетесь?

– Спортом я занимаюсь в том случае, если у меня есть время. А когда его нет или водки выпьешь сверх меры – естественно, уже не до спорта: человек не машина. К тому же я не спортсмен, не качок, у меня совершенно другие цели, связанные с сидячей писательской работой, и к гантелям я обратился вынужденно – для того, чтобы прежде всего себя чувствовать отлично. Понимаете?

– Те же люди, которые заметили у вас самовлюблённость, рассказывали, что раньше вы даже с бодуна, когда все остальные до обеда не могли встать с дивана, шли к гантелям и штанге…

– Я шёл не только к гантелям и штанге, я шёл работать. Все эти люди, нападающие на меня, чем они могут на сегодняшний день похвастаться? Они всё время якобы что-то делали, но спустя двадцать с лишним лет им нечего показать, кроме опухших рож и беременных, как у баб, животов. Я же с 21 года относился к своей жизни ответственно и серьёзно. Я знал, что обязательно надо работать, совершенствоваться. Именно поэтому я и в Москву приехал из провинциального Харькова – там мне было тесно. И позднее, на Западе, прежде всего была работа, а всё остальное – это либо жизненные обстоятельства, либо жизненные трагедии.

– Как, например, курение марихуаны?

– Я действительно употреблял марихуану, ну и что?

– И до сих пор покуриваете?

– Нет. Я когда переехал во Францию в 80-м, этот период мало-помалу закончился. Я вообще многим занимался и прошёл через многие увлечения и пристрастия: наркотики, радикальную политику, даже садомазохизм. Россия сейчас, кстати, как заповедник: здесь происходят процессы, какие на Западе все пережили ещё в шестидесятые. У меня тут под окном неподалёку цоевская тусовка с истеричными и мальчиками, и девочками. Мне, честно говоря, их жаль: в эпоху, когда страна буквально разрывается от возможностей, когда можно сделать очень и очень многое, они расходуют свою энергию на такое пассивное существование. Эпоха не сходится с ними.

– А ваши кумиры – это молодёжь, нарисованная на самодельных плакатах: в униформе, коротко стриженная?

– Ну, это творчество моих ребят, я выставил просто для того, чтобы смотреть время от времени.

– И тем не менее вы аккуратно поставили всю эту красоту под стекло серванта…

– А у меня нет серванта, а тот, что вы видите, – не мой. И квартира не моя, так что с меня взятки гладки: я живу то там, то здесь, от трущоб до богатых кварталов. Чем и горжусь. Это моё кредо – не иметь ничего своего, перемещаться по жизни с наименьшим количеством багажа, оставляя после себя только…

– Пепел.

– (Смеясь.) Да, если можно – пепел. Руины.

– Почему ж вы не хотите иметь собственной квартиры?

– (Пренебрежительно.) А на хер мне квартира? Вы мне ещё дачу посоветуйте. Что самое постыдное в России – это институт дач. Дача губит русского, она его заземляет. На самом деле это отвратительно. Приду к власти и запрещу все дачи, конфискую у всех. Люди, имеющие дачи, вызывают у меня отвращение.

– В 1976 году вы написали текст, довольно характерно озаглавленный – «Правила поведения (как выжить)». В котором было буквально следующее: «Сидя в баре, всегда прикидывай, например, возможно ли ударить примерную цель стулом ли, вонзить ли ей в лицо бокал…» В Москве, отправляясь поужинать, вы мысленно прикидываете, как можно было бы завалить, например, тех троих за стойкой?

– Подсознательно надо всегда об этом думать. Вы-то сами как живёте? Вы разве не осматриваетесь, входя в подъезд?

– Когда как…

– А я всегда смотрю – меня так жизнь воспитала: я прожил много лет в Нью-Йорке, и это очень многому научило. Да и в Париже совсем не так безопасно.

– Интересно, а вы в театрах бываете?

– Редко. Но если меня вдруг приглашают, а мне в этот момент абсолютно нечего делать, то я иду.

– А что смотрели в последний раз?

– Какое-то говно смотрел, бля… А, вот это – «Игра в жмурики».

– И как?

– Говорю же – говно. И тенденциозно.

– Интересно, что вы едите здесь…

– Всё по-солдатски – никаких церемоний.

– Сухой паёк внутрь и на железную койку?

– Не на железную. Какая есть в этой квартире, такая и есть. В другой будет другая. Я жил в таком количестве квартир… Жил на Каланчёвке – в доме, где половина квартир выгорела к чёртовой матери, рядом с бомжами. Мне наплевать. А кроватей там вообще не было.

– Это говорит о том, что у вас в Москве совсем не осталось друзей?


– Это говорит только о том, что я неразборчиво селюсь там, где придётся.

– А зачем вам это?


– Это мой стиль – я не люблю жить на одном месте.

– Имидж, да?

– При чём здесь имидж? Я ж не для других живу, а для себя.

– Именно поэтому вы хотите быть избранным в Госдуму – для себя…

– А вы хотите спросить всех кандидатов в Госдуму – для чего они хотят быть избранными?

– И они конечно же ответят, что для народа…

– И я вам скажу – и для народа, естественно.

– А что вы хотите дать ему – народу-то?


– Ну, один человек и даже целая партия на самом деле ничего в Думе не сделают…

– Получается, что вас туда не стоит избирать в любом случае.

– Что вы со мной дискутируете? Задали вопрос – получили ответ.

– Хорошо. В том же «Дисциплинарном санатории» вы очень много пишете про стиральные порошки, которые надо как можно скорее запретить. А не так давно президент Франции отдал приказ возобновить ядерные испытания. Раньше вы довольно часто мелькали на всевозможных баррикадах, бывало, даже специально для этого прилетали в Москву. Почему же сейчас вас не видно в рядах протестующих по всему миру «зелёных»?

– Вы что хотите – найти во мне изъяны? Так они есть. Но я вам не по зубам: разрушить меня можно только таким же способом, каким я создал себя. То есть воздвигнув в противоположность моему целое творчество. Поэтому и все газеты, и телевидение ничего не могут мне сделать.

– Скажите, а вас не страшит, что многие постепенно перестают воспринимать вас как писателя – вы же в последнее время ничем не радуете…

– (Смеясь.) А я вас радовать и не собираюсь. Напротив, никто никакой радости от меня не дождётся. Радовать вас ещё… Шуточек не будет! Трагедия будет, кровь…

– А своей ролью в обществе вы довольны? Что бы ни говорили, а какую-то нишу вы всё-таки занимаете…

– Не нишу. Я занимаю, э-э… суперособое положение.

– Просто всё пространство собой занимаете…

– Что значит – всё? Я занимаю особое место в русской жизни и в русской литературе. Мне удалось стать действительно персоналити, и свидетельство тому – вы, сидящий прямо передо мной и интересующийся моей личной жизнью. Что может быть более показательно?
Я стал человеком, мнением которого интересуются и к мнению которого прислушиваются. Которого ненавидят. Очень. Для многих людей я – символ чего-то.

– Видимо, жизни только на гонорары, чем вы всегда очень гордились. Хватает?

– А кому сейчас хватает?

Tags: интервью
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments