?

Log in

No account? Create an account
Не всё об Эдуарде Лимонове...
Ich bin weder Politiker noch Philosoph. Ich bin Schriftsteller...
Эдуард Лимонов КНИГА МЁРТВЫХ 2. Второй текст 
2nd-Jun-2010 11:01 am

Сергей Довлатов

Эдуард Лимонов КНИГА МЁРТВЫХ 2. НЕКРОЛОГИ
БЕЗ ГРАДУСОВ ДУШИ

Сергей Довлатов

Так называемые писатели вообще-то жалкие существа. Иоганнов Вольфгангов Гёте среди них мало. В основном это мятые, нерасторопные люди с ярко выраженной дисгармонией и в одежде, и в лице, и в фигуре. И в деталях лица, и в деталях фигуры. Такое впечатление, что дисгармония ― их отличительный признак. Знаменитый поэт Байрон весил около девяноста кг, будучи совсем небольшого роста. Романтик толстяк, толстяк романтик.

Довлатова помню, как такое сырое бревно человека. Его формат ― почти под два метра в высоту, неширокие плечи, отсутствие какой бы то ни было талии ― сообщал его фигуре именно статус неотделанного ствола. Не знаю, как он был одет в Ленинграде, но в Америке люди его склада радостно облачались в бесформенные джинсы и мятые рубахи, а то и просто в потные безразмерные тишотки, то есть обретали вид вечных нерях. Он обычно носил вельветовые заношенные джинсы, ремешок обязательно свисал соплею в сторону и вниз. Красноватое лицо с бульбой носа, неармянского (он говорил, что он наполовину армянин), но бульбой, вокруг черепа ― бесформенный ореол коротких неаккуратных волос. Судя по фотографиям, в Париже в 1978-м он был с усами. Впоследствии прибавил к усам бороду, заспанную и недлинную. Он умудрялся всегда быть с краю поля зрения. И всегда стоять. Именно сиротливым сырым бревном.

Впервые я увидел его фамилию в журнале «Эхо»: такой журнал издавался в начале 80-х годов в Париже эмигрантом, бывшим питерским писателем Володей Марамзиным и поэтом и музыкантом Алексеем Хвостенко. В номере 3 этого журнала за 1978 год были опубликованы отрывки из моей книги «Дневник неудачника». Вот не помню, в том же ли номере «Эха», либо в следующем, были опубликованы и отзывы на мою публикацию. Некто Ефимов называл меня «литератором-бандитом», а Довлатов меня защищал. Он написал: «Бандит ли Лимонов или нет, это либо беда, либо нет для его семьи, а вот талантливость Лимонова меня возвышает и радует». Меня и сейчас не балуют похвалами, а в те годы меня атаковали литераторы всех поколений эмиграции. Мои два первых произведения (отрывки из «Это я, Эдичка» появились в журнале «Ковчег») атаковали с такой яростью, словно защищали от меня жизни своих детей. И вот на фоне истеричных визгов «против» я прочел довлатовское «за». Мне хватило его высказывания на несколько месяцев хорошего настроения. Его фамилия мне ничего не говорила, из питерцев я знал Бродского, Марамзина, Хвостенко, поэта Кривулина, тех, кто приезжал в Москву. Ибо удосужиться съездить в Питер я, до эмиграции, так и не соизволил. Попал туда впервые уже после эмиграции по делам партии.

Недолго посидев в Париже, Довлатов приехал в Нью-Йорк. Он держался одной компанией с семействами Вайлей и Генисов. Они где-то там в Квинсе, кажется, все вместе и поселились. А может, в Бронксе. Я же жил в стремных криминальных отелях в центре города. Во время первых месяцев пребывания Довлатова в Нью-Йорке мы несколько раз встречались. Реальной причиной для моего с ними соединения, впрочем, был вовсе не Довлатов. Брат Вайля был женат на чудесной зеленоглазой Светке, у которой был маленький ребенок и старый любовник, австриец. Брат Вайля, правда, уже не жил со Светкой. Я влюбился в Светку и стал с ней спать. Впрочем, иногда к нашей паре присоединялась еще одна девочка ― я описал ее в рассказе «Мой лейтенант», да так прочно, что забыл ее настоящее имя. Каюсь, я всегда был сластолюбивым типом, похотливым и козлоногим. Остаюсь и сегодня таким ― моя похотливая природа приносит мне в наказание не только удовольствия, но и неприятности. Часть моей истории со Светкой правдиво рассказана в рассказах «Ист-Сайд ― Вест-Сайд» и «Знак голубя». О, Светка, как жаль, что любовь наша была столь коротка! У нее были чудесные половинки попы, в форме пышных эллипсов, и пронзительные зеленые глаза.

…А да, Довлатов! Я помню, что мы всей большой компанией искали дешевый ресторан на воздухе. Был летний вечер, и не хотелось забиваться в окондишенное помещение. Я предложил им, не мудрствуя лукаво, купить алкоголь и еду в супермаркете и отправиться в Централ-Парк. Мы шли в это время по 59-й Централ-Парк Южной улице. Там были открытые загончики ресторанов, за столиками сидели респектабельные миссис, мисс и мистеры. Но нам, эмигрантам, эти заведения были не по карману.

― Вон он, тенистый, ждет нас,― указал я на тихо шумевший кронами деревьев на противоположной стороне Central Park South ― Центральный Парк.

― Американцы убеждали нас с наступлением темноты в Парк не ходить,― сказал Петр Вайль.― Там опасно.

― Чепуха, ― сказал я. ― Посмотрите на себя, вы сами опасны, здоровенные ребята! Я хожу в мой отель «Diplomat» через Парк в любое время дня и ночи, потому что если его объезжать на автобусе, путешествие будет очень долгим. Через сам Парк неохотно ездят такси, да на такси у меня и денег нет.

Довлатов осторожно поддержал меня. Мы договорились, что купим вина и продукты, но далеко в глубину Парка углубляться не станем, расположимся у ограды. Когда мы вошли в Парк с покупками, Довлатов с Вайлем все же притихли. Влажный Парк еле шевелил своими зелеными щупальцами. В нем было пустым-пусто. Мы взгромоздились на поросший зеленью холм у самой ограды, у корней остро пахнущей пинии. За оградой красиво шелестели колеса больших автомобилей. После первых стаканчиков калифорнийского белого шабли они вынули сигареты и расслабились. С нашего холма легко было наблюдать и посетителей ресторанов и прохожих. Огни различных цветов мигали, вспыхивали.

― Приятно, ― сказал Довлатов. ― Спасибо, Лимонов.

Сказать, что я помню, о чем мы впоследствии говорили, я не могу. Потому что не помню. Помню момент. Влажный вечер в раскаленном Нью-Йорке, мы укрылись на краю свежей рощи. Светка, некоторое время стеснявшаяся брата мужа, подошла, села рядом со мной. Обняла меня… И мы крепко вдохнули запахи растений.

Довлатов, видимо, производил впечатление на людей с деньгами. Ему дали денег на издание газеты «Русский американец», и он стал конкурировать с «Новым русским словом». Так как Яков Моисеевич Седых, владелец «Нового русского слова», обвинив меня в пожаре в помещении газеты в 1977 году и настучав на меня в FBI, сам позиционировал себя как мой враг (меня два раза вызывали в офис FBI в Нью-Йорке на допрос и провели против меня расследование, даже мою жену вызывали; один из агентов все время ошибался, называя меня «Мистер Лермонтов»), получалось, что только по одному этому Довлатов ― мой друг. Друг-то он, возможно, и был дружелюбен, но напечатать в своей газете интервью со мной он так и не смог. Или не захотел. Вероятнее всего, не захотел, чтобы не подвергать себя ненужному давлению. У меня уже была репутация опасного революционера и troublemaker(a). Я на Довлатова не обижался, мне было не до него. Я не относился к нему серьезно, то, что Довлатов сочинял и начал публиковать («Соло на ундервуде», 1980; «Компромисс», 1981; «Зона. Записки надзирателя», 1982; «Заповедник», 1982), воспринималось мною как полная хохм бытовая литература. В ней, по моему мнению, отсутствовал трагизм. Когда впоследствии, уже после своей смерти, Довлатов сделался популярен в России, то я этому не удивился. Массовый обыватель не любит, чтобы его ранили трагизмом, он предпочитает такой вот уравновешенный компот, как у Довлатова: так называемый приветливый юмор, мягкое остроумие, оптимистическое, пусть и с «грустинкой», общее настроение. Мой «Эдичка» большинству обывателей был неприятен, чрезмерен, за него было стыдно, а герои Довлатова спокойны без излишеств.

Постепенно он стал боссом, потому что, если ты главный редактор эмигрантской газеты, то перед тобой вынужденно заискивают. Искать твоей дружбы одних гонит тщеславие и страсть к графоманству, других ― жалкая бедность эмигрантского бытия. Довлатов в короткое время стал новым Яковом Моисеевичем Седых. Седых тоже, в конце концов, не был лишен достоинств и таланта. Главный редактор эмигрантской газеты вынужденно принимает на себя и роль своего рода главы мафиозного клана. Он может не принять рекламу нового колбасного магазина, русские и евреи не станут туда ходить, и ты прогоришь. Или рекламу рыбного магазина, или ресторана. Довлатов управлялся со своим новым местом очень неплохо, много врагов не нажил, всех старался ублажить, и все более-менее были им довольны в Нью-Йорке. У него оказался талант к налаживанию существования, Бродский отнес его рассказ в «Нью-Йоркер», и легендарный журнал, печатавший в 20-е и 30-е годы на своих страницах лучших авторов Америки, опубликовал Довлатова. Потом Бродский устроил ему английскую книгу. (После чего Бродский возревновал все-таки Довлатова к американскому читателю и прекратил ему помогать.) Об успехах Довлатова я узнавал уже в Paris, куда переехал вслед за судьбой своего первого романа в мае 1980 года. Вести об успехах привозили наши общие знакомые.

Я побывал в Америке в 1981 году и встретил Довлатова на конференции по новой русской литературе в Университете of South California в Лос-Анджелесе. Знаменитая моя шутка, когда поэт Наум Коржавин ругал меня десять минут и не хотел заканчивать, а я, спросив у ведущего, полагается ли мне время, и если да, то сколько, подарил свое время Коржавину, и он продолжал ругать меня уже за мой счет еще десять минут, имела место именно на той конференции. Довлатов верно передал ее. Он забыл, однако, упомянуть, что на той конференции я пережил свой литературный триумф, да такой, какого не имел ни один русский писатель со времен выхода «Ивана Денисовича». В первый же день на первой сессии конференции оказалось, что из четырех прочитанных западными профессорами докладов три доклада были посвящены мне и моей книге «Это я, Эдичка».

Когда я наконец попал опять в Нью-Йорк осенью 1990 года ― издательство «Grow Press» пригласило меня для промоушэн моей книги «Memoires of а Russian punk»,― Довлатова уже не было в живых. Он умер в августе 1990-го от сердечной недостаточности.

Что я думаю сегодня о его творчестве? В сущности, думаю то же, что и в 1980-е годы. Что писателю Довлатову не хватает градусов души. Что раствор его прозы не крепкий и не обжигающий. Самая сильная литература ― это трагическая литература. Тот, кто не работает в жанре трагедии, обречен на второстепенность, хоть издавай его и переиздавай до дыр. И хоть ты уложи его могилу цветами. Ну а что, это справедливо. Только самое жгучее, самое страшное, самое разительное выживет в веках. Со слабыми огоньками в руке не пересечь великого леса тьмы.

Хотел бы я хоть чуть-чуть походить на Довлатова, и чтоб моя биография хоть чуть-чуть напоминала бы биографию этого сырого мужика с бульбой носа? Решительно не хотел бы ― если бы увидел в себе черты «довлатовщины», то есть ординарности, то я растоптал бы такие черты.
.
berlin
Comments 
2nd-Jun-2010 12:24 pm (UTC)
Не хуже первой Книги Мёртвых.
Отлично.
2nd-Jun-2010 02:15 pm (UTC)
спасибо! а про Летова есть во вторрой книге?
2nd-Jun-2010 02:19 pm (UTC)
Есть. Вот содержание: http://community.livejournal.com/ed_limonov/334882.html
2nd-Jun-2010 04:58 pm (UTC)
Anonymous
Девиз сборинка:они умерли...А я-то живой!
2nd-Jun-2010 04:59 pm (UTC)
А когда книга дойдет до Москвы? До Фаланстера, например?
2nd-Jun-2010 05:04 pm (UTC)
Без понятия... Вопрос издателям. Буду выкладывать здесь по одному-два текста в день.
7th-Jun-2010 03:42 pm (UTC)

Довлатов, помнится, в рассказе о конфернции в ЛА( "Филиал", если не ошибаюсь) назвал автора "Эдички" "аморальным Лимоновым".
7th-Jun-2010 10:59 pm (UTC)
Это не Довлатов назвал, это один из выступавших назвал Лимонова аморальным, а Довлатов писал о том, как "аморальный Лимонов" уступил оратору, осуждавшему его, своё время для выступления и оратор поливал аморального Лимонова уже за его же счёт.
7th-Jun-2010 09:18 pm (UTC)
Что-то в словах Лимонова есть. Довлатов сам назвал себя "литератором средней руки". Потому что, входя в литературу, не поставил себе большой задачи. "А у Бога добавки не просят". Его мысли и слова.
8th-Jun-2010 09:02 pm (UTC)
Угу.
В том между ними и разница - Довлатов, будучи умницей, был скромен, а Лимонов, будучи *** - считает себя великим.
14th-Jun-2010 06:15 pm (UTC)
Разница между Лимоновым и Довлатовым,по большому счёту,в разных взглядах на реальность...Довлатов знал себе цену.Это ощущается,судя по его прозе.И его скромность,в частности признание того,что он писатель средней руки,звучит литературным кокетством.Мол великий не станет называть себя великим,поэтому Довлатов оставил за читателем право отнести его к классикам типа Чехова...Это излюбленный приём многих,соблюдать нейтралитет в оценке своего величия.Лимонов сделан из другого мировоззренческого теста и отношение к жизни и творчеству у него соответствующее...Если писатель обладая потенциалом гения,заявляет о своей уникальности во всеуслышание,вопреки предубеждениям пресыщенной публики-это ни умаляет в нём гения,а наоборот закаляет,лишний раз проверяет на прочность...
14th-Jun-2010 06:28 pm (UTC)
Я так и не понял, какую именно цену знал себе Довлатов? Вы думаете, что он, на самом деле, считал себя равным Чехову??
14th-Jun-2010 07:03 pm (UTC)
Честь и хвала...если он считал себя равным Чехову...Что в этом предосудительного?
Если бы Довлатов заявил об этом он не перестал бы быть гением...
14th-Jun-2010 07:10 pm (UTC)
Но он НЕ БЫЛ равным Чехову.
Если бы он считал себя таковым - он был бы дураком. А он дураком не был.
14th-Jun-2010 07:30 pm (UTC) - капельку метафизики...
Вы слишком буквально понимаете схожесть с Чеховым...Имеется в виду,глубина видения и изящность изложения.Бессмертие художников измеряется способностью к вневременному описанию всего всегда и везде.Довлатов,Чехов,Лимонов и Достоевский по этим критериям равны.
14th-Jun-2010 07:47 pm (UTC) - Re: капельку метафизики...
Довлатов, Чехов, Лимонов и Достоевский.

Гребенщиков, Рахманинов, Летов и Скрябин.

Нет, я больше не могу....
14th-Jun-2010 08:45 pm (UTC) - Re: капельку метафизики...
Определяющим в Ваших рассуждениях является именно ваша последняя реплика -"Нет, я больше не могу...."И кстати причём здесь Гребенщиков,Рахманинов и Летов...Я разве их приводил в пример в качестве сопоставления...
:)
ukrfan,если я в качестве сравнения объёма таланта,рядом с именами классиков хрестоматийных,через запятую ставлю имена классиков современности-это не значит,что этот список можно дополнять навскидку,любыми фамилиями из прошлого и настоящего...не надо так замыкаться...
7th-Jun-2010 11:23 pm (UTC) - 40%:)
Солженицын описывает политические
лагеря. Я - уголовные. Солженицын был заключенным. Я - надзирателем. По
Солженицыну лагерь - это ад, я же думаю, что ад - это мы сами...
Класс!
This page was loaded Apr 24th 2019, 4:09 am GMT.