Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ed_limonov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ed_limonov

Эдуард Лимонов КНИГА МЁРТВЫХ 2. Тринадцатый текст


Андрей Гребнёв

Эдуард Лимонов КНИГА МЁРТВЫХ 2. НЕКРОЛОГИ
КРОВЬ НА АСФАЛЬТЕ

Андрей Гребнёв

В Питере некоторое время не было организации НБП. Я приехал туда, помню, в феврале 1995 года, где-то выступал, и вдруг на сцену поднялся совсем юный дылда с прыщами на щеках и обратился к собравшимся с пылкой речью, сообщил, что создал отделение Партии. Фамилия его была Веснин. Выяснилось, что его отделение состоит из его одноклассников. Я встречался с ними на квартире Веснина. Это были прото-национал-большевики. Но на самом деле самый первый состав регионалки НБП образовался во время избирательной компании по выборам в Государственную думу в 1995 году. От НБП мы выдвинули в Питере Александра Дугина, в Москве кандидатом шел я. Состав питерской регионалки образовался вокруг полуподвального помещения на Потемкинской улице в бывшем доме терпимости (это обстоятельство первым нацболам нравилось). Помещение для избирательного штаба нашел Дугину музыкант Сергей Курехин.

Дугин заговорил и зомбировал Курехина. Курехин искал новых горизонтов, и нашел. Об НБП он впервые услышал в Германии. Дугин был в те годы успешным сказочником, недаром он чуть позднее с успехом поставил два десятка радиопостановок на радио 101 (радио Трансильвания, вел передачи Гарик Осипов). Дугин знал, как манипулировать аудиторией. Он мистически шипел, плотоядно чмокал, таинственно гудел, употреблял загадочные иностранные слова, экзотические имена были у него постоянно на языке, он ссылался на редкие знания. На самом деле, обладая знанием четырех языков (он говорил, что девяти, но и четыре разве не здорово?!) и некоторыми связями «за рубежом», он первый получал экзотические книги о фашизме и послевоенных традиционалистских учениях, первый читал и переводил Юлиуса Эволу, Рене Генона, мистика Серрано и еще сотни авторов. Он был культуртрегером. На его крючок попался и Курехин, между тем вовсе не простой гражданин, имевший и свои источники знаний.

Но довольно о Дугине, а о Курехине можно прочитать в моей «Книге мертвых». Объект этого моего некролога ― рабочий завода пластмасс, второй «гауляйтер» Санкт-Петербурга Андрей Гребнев. Второй, а может, и третий, если первым считать юношу Веснина, а вторым ― Дмитрия Жванию, некогда троцкиста, а сейчас ― журналиста газеты «Смена», если не ошибаюсь. В начале 1996 года я вызвал Жванию для разговора в Москву и уговорил возглавить организацию в Петербурге. Дело в том, что Дугин проиграл избирательную кампанию вдребезги, не помог ни Курехин, устроивший специально для кандидата Дугина концерт «Поп-механики», ни скины, работавшие на расклейке агитматериалов. Дугин оказался малоизвестен, слабо раскручен, за ним не стояла раскрученная в СМИ организация. Кандидатом по округу, где баллотировался Дугин, стал некто Голов, вполне такой себе моллюск из «Яблока», но моллюск Голов нравился своей моллюсковостью питерским либералам. Санкт-Петербург традиционно был «яблочным» городом. Впрочем, я проиграл свою кампанию в Москве лишь с чуть лучшим результатом, чем Дугин в Питере.

Свою поездку в Москву ко мне Жвания описывает на страницах 330 самовлюбленной книги «Путь хунвейбина». Он там путает даты и не удерживается от глупых колкостей в мой адрес, но все же процитирую его выборочно, чтобы видна была ткань событий.

«…Мне позвонил Лимонов:

― Дмитрий? Мне нужно с вами поговорить. Нет, не по телефону, но лично. Вы могли бы приехать в Москву? Скажем, завтра. Если у вас нет денег, мы оплатим билет.

Что мне всегда нравилось в Лимонове, так это его прямота. Каждый раз он не тратил время на болтовню, а сразу вываливал, что ему нужно».


Жвания передает наш разговор в Москве на Гоголевском бульваре.

«Лимонов спрашивал, не надумал ли я возглавить отделение НБП в Петербурге. Я только пожимал плечами. <…> Ниоткуда, кроме Петербурга, свежий ветер подуть, разумеется, не мог. Но как раз в Петербурге дела у НБП шли хуже всего. Я был нужен Лимонову, и мы оба это знали. <…> Аккуратно подбирая слова, я пытался объяснить, с чем я не согласен. Перечислил реакционные статьи в «Лимонке», которые вызвали у меня возмущение. Лимонов махал руками.

― Сейчас мы черпаем большим ковшом. В Партию попадают разные люди, и в «Лимонке» это отражается. В регионах у нас есть правые отделения, а есть левые. Если Вы вступите в НБП, то «Лимонка» станет вашей газетой. Вы сможете формировать идеологию партии, сделать ее более левой, чем сейчас. Забудьте о троцкистском чистоплюйстве! <…> У вашей группы, Дмитрий, нет будущего. В Америке и во Франции я насмотрелся на эти троцкистские организации… они революционны только на словах. <…> А НБП растет поразительными темпами. Я, честно говоря, не ожидал, что Партия будет так быстро расти. Новые отделения появляются в регионах чуть ли не каждую неделю.

― А в Петербурге отделения нет! Там только наша группа (далее Жвания хвалит себя и свою группу), питерского НБП просто нет!

― Поэтому я и предлагаю вам возглавить ячейку! Чтобы Партия работала, ею должен руководить волевой, энергичный, опытный и авторитетный человек. В Петербурге, кроме вас, таких людей нет! <…> Я даю вам инструмент, который вы сможете использовать так, как считаете нужным!»

Пусть не слово в слово, но смысл сказанного мною тогда Жвании был именно такой. Я брал его как «спеца», у него был опыт руководства. Хоть небольшой группой, но был. Меня совершенно не интересовали его политические убеждения. Я брал его временно. Он согласился.

В начале декабря, пишет Жвания, он вступил в НБП. Я, честно говоря, не помню, в декабре ли. Вечером того же дня в штабе на Потемкинской я представил собравшимся (более тридцати человек) нового командира. А весной 1997 года в «Лимонке» появилось объявление о том, что группа коммунистов-революционеров «Рабочая борьба» вошла в НБП.

Но еще раньше, в 1996-м, в Питерское отделение пришли братья Гребневы: Андрей и Сергей, оба работали тогда на заводе пластмасс. Оба стриженые под скинов, с вытянутыми черепами. Настоящая молодежь с окраин, такую молодежь я давно хотел видеть в Партии. Хотел, ну вот она и пошла. В октябре 1998 года я увижу подобных ребят из сорока семи регионов России и сам буду удивлен до неожиданности. Удалось!

Андрей Гребнев, поэт, хулиган, человек холерического темперамента проживет совсем недолгую жизнь. Он изумлял, подавлял, возмущал и злил всех, кто с ним соприкасался. Но он обладал несомненным даром вести людей, заводить их. Жвания пишет, что он много пил и употреблял барбитураты. И пил, и употреблял барбитураты, да. Но не эти активности были главными в этом настоящем working class hero, просто ему было всегда мало активности, он, может, хотел от земли оторваться. А уж за власть в отделении Гребнев стал бороться без всяких правил, это уж точно. Он не жалел Жванию, и тут шло в ход все ― и то, что у Жвании отец грузин (сторонники Гребнева расписали город к моему приезду надписями «НБП ― убей горца!»), и троцкизм Дмитрия, и его соратники по распущенной «Рабочей борьбе» с фамилиями на «ский», и интеллигентность Жвании («На хуй нужны эти интеллигенты! Партия должна не трахать мозг, а работать вместе со скинами!»)… Если бы Жвания был правым и скином, я думаю, Гребнев был бы левым. Стал бы им.

Вокруг Андрея Гребнева уже к концу 1996 года образовалась группа, признающая его за руководителя организации. В ответ Жвания исключил их во главе с Гребневым из Партии (чего по Уставу НБП он не имел права делать) за то, что они пили алкоголь в штабе, но на самом деле ― как соперников. Исключенные Гребнев и К° образовали мятежный НБФ ― Национал-Большевистский Фронт ― и написали мне письмо, где обвинили Жванию в том, что тот превратил отделение в Питере в сборище троцкистов.

Я немедленно выехал в Питер. Собрал общее собрание. Гребнев и его сторонники сели группой. Жвания и его люди ― сели вокруг Жвании. Дело могло кончиться дракой. Но драка меня не пугала, меня пугал раскол, который вряд ли мог бы перекинуться на другие отделения Партии, однако раскол во второй по значению организации Партии ― это было плохо, очень плохо, дальше некуда. Они стали высказывать свои позиции…

Вот что пишет Жвания об этом собрании:

«Иллюзий у меня не было: разумеется, симпатии Лимонова были на стороне Гребнева. Может быть, Андрей напоминал ему «подростка Савенко», не знаю. Иногда из-под европейского интеллектуала у Лимонова проглядывал харьковский хулиган с вечно прищуренными безжалостными глазами. То, что Гребнев расист и антисемит, волновало Лимонова меньше всего. Для него важна крепкая ячейка ― инструмент политики. Конкретные люди не были важны. <…> Все это продолжалось более трех часов подряд. Иногда мне казалось, что без большой драки дело все-таки не обойдется. Выход из ситуации Лимонов нащупал только в самом конце собрания.

― Хватит ругани,― устало проговорил он.― Хватит всех этих криков. Займитесь делом. Проведите большую акцию, решительную и оригинальную. Пусть в ней смогут отличиться и люди Гребнева, и люди Жвании.― За день до собрания мы с Лимоновым гуляли по набережной. Я показывал ему революционный крейсер «Аврора». Лимонов внимательно его осмотрел и уже тогда сказал что-то насчет, эх захватить бы эту красоту… <…>

Теперь он скосил на меня глаза и сказал:

― Захват «Авроры»?»


Они тогда все замолкли от грандиозности замысла. Осуществили они его не так, как предполагалось. С меньшей выразительностью. Однако это все же была самая первая яркая акция НБП по захвату. 6 мая 1997 года, в двенадцать часов Гребнев вскарабкался на мачту, люди Жвании завладели палубой. Вывесили флаги, стали скандировать лозунги. В результате Гребнева стащили с мачты милиционеры, обалдевшие от ужаса, и он стал героем всех телерепортажей. Жвания общался с прессой (Жвания видит дело иначе, но по всем стандартам на мачте было самое опасное место), так что не удивительно, что после этой акции Жвания перестал бороться за лидерство в питерской организации.

Я еще 2 апреля был арестован в Кокчетаве вместе с отрядом нацболов из девяти человек, и мы сумели вернуться из Средней Азии лишь через полтора месяца.

«Следующие два года,― пишет Жвания,― Гребнев будет постоянным любимчиком вождя. Тогда казалось, что все наконец встало на свои места: именно петербургский лидер Гребнев сейчас покажет всей остальной стране, как нужно делать революцию».

Горькая ирония побежденного звучит в словах Жвании. Сам Жвания не был плох, он был выносим, а некоторое время был даже лучшим из имеющихся в наличии. Но чем не объясняй стиль «бури и натиска» Андрея Гребнева, да хоть барбитуратами, хоть алкоголем, Гребнев был великолепен, бесстрашен, безумен, если хотите. Даже безумен, но эффективен. Его любили и питерские нацболы, и нацболы всей России. Он умел быть и тихим, и умным. Со мной он таким бывал. И полезным. Привил немало незаметных умений и навыков Партии. Другое дело, что с соперником, с Жвания, Андрей был таким, каким, считал, следует держаться с соперником: наглый, злой, шумный.

У всех оказались свои скорости. Для пристойного «левого» Жвании НБП была слишком быстрой, летящей как пуля партией, жестоким собранием неудобных людей. Гребнев же, видимо, хотел разогнаться куда более стремительней, до самораспада. Он, когда-то сформулировавший кодекс нацбола сакраментальной и легендарной фразой: «Я перестал общаться с людьми вне Партии»,― стал тяготиться партийной дисциплиной, тяготиться необходимостью идти в ногу с Партией. Он все больше общался с криминальными скинами. Чего уж они там находили в общении друг с другом, не знаю. Я видел, что у него личный упадок, что Гребнев отдаляется от нас. Я несколько раз с ним разговаривал. Пользы мои разговоры не принесли.

Я не удивился, когда узнал, что Андрей арестован и находится в «Крестах». Это случилось 27 октября 1999 года. Я приехал в Петербург на оглашение приговора, и он оценил, что зал был забит нацболами и я сидел в зале. Это было видно по его стеснительной улыбке. Его обвинили в соучастии в попытке убийства скинами, кажется, вьетнамского студента. Так как он во время совершения преступления другими спал (он не успел на метро и остался в квартире приятелей-скинов), то он отделался четырнадцатью месяцами тюрьмы, практически весь срок он уже отсидел в «Крестах». Сидел плохо, потому что мог быть по темпераменту только лидером, а в тюрьме свои лидеры.

Выйдя из тюрьмы, он быстро затерроризировал всех, в том числе родного брата Сергея. Сергей женился и жил с женой в квартире матери, куда вселился и Андрей. Между ними начались стычки, вызванные пьяными скандалами старшего брата Андрея. Андрей, наш герой рабочего класса, деградировал с огромной скоростью, как будто несся с высочайшей горы, куда забрался зачем-то.

Мы отстранили его от руководства отделением. Затем питерское отделение Партии исключило его из Партии, а мы в Москве подтвердили исключение. Мы любили его, но что мы могли сделать. Некоторое время Андрей состоял в крайне правой партии Юрия Беляева (бывшего милиционера и крайне мутного дядьки). Все более превращаясь в пьяное чудовище, он прожил таким образом несколько лет. Однажды его нашли утром на улице мертвым. Он был зарезан в ночной драке. Настоящая смерть штурмовика и автора стихотворения «Черное солнце спальных районов».

Трущобы…
Помойки…
Хрущёвки…
Попрошайничающие опойки…
Спирт!
Спирт!
Спирт!
Молодые бандиты и старые воры
Мордобой, кого-то снова увозят
Спирт, спирт. По понятиям разговоры
В карманах заточки, здесь все так ходят
Черное солнце!
Черное солнце!
Мусор и мусора…
Сбор пустой стеклотары ― игра!
Лотерея, блядь!
(Шило,
Настойка боярышника,
Портвейн «777»!!!)
Черное солнце, еб твою мать!
Кровь на асфальте
Похоже моя.
Отбиты руки. Раздавлены пальцы
Конец рабочего дня!


Вот что говорил сам Андрей Гребнев (напечатано в газете «Лимонка» №114) о себе:

«Родился в обычной советской семье. Мать ― учительница. Отец ― военнослужащий, часто переводился с места на место, поэтому пришлось много чего повидать. Я приходил во многие тусовки: от демсоюза и анархистов до коммунистов, однако лишь прочтя несколько номеров «Лимонки», понял, что нашел свою партию. Тем сильнее оказалось разочарование от увиденного в ленинградском отделении. Сидели гнилые интеллигенты, квасили, обсуждали какие-то заумные вещи, курили траву… Когда же дошло до первой реальной акции ― захвата «Авроры», вся эта публика тут же обделалась ― и возглавить операцию пришлось мне. Так что руководителем тут я стал явочным порядком… Прежде всего мы с товарищами радикально изменили концепцию партии. Она должна быть не клубом для посиделок, а отрядом штурмовиков, где каждый готов маршировать, бить морды, а в перспективе и стрелять. Теперь для нас не проблема вывести на улицу 150―200 человек и кинуть их на любое дело».

Еще одно его стихотворение:

Уже невмоготу
Терпеть эту серость общественного мнения
Трусливую немоту
Поколения!
Надоело!
Ведь лозунг, кровью написанный!
Уже больше, чем лозунг просто
Город пустыми окон глазницами
Пялится грязно в улыбку погоста
Улицы ― пролежни в мусорной рвоте
Замерзли, топорщась в небо язвами луж
В горбатых бараках бетоно-плоти
Копошится отвратность смердящих туш

Надоело!
Заговором
Живых
Проклятием, наговором
Раздавим клубок бесполезных «их»
Музыка!
Начинайте пляску штыка и огня!
Танцуйте с бурей в осколках витрин
Теперь мы ― художники нового дня
Раскромсаем серость сутулых спин!


Конечно, он был bad boy, зачем лицемерить и говорить, что нет. Нацболы утверждают, что Андрей был автором лозунга: «Завершим реформы так: / Сталин, Берия, Гулаг!»

У России, бывает, рождаются дикие и свирепые дети.
.
Tags: КНИГА МЁРТВЫХ 2, персонажи, тексты Лимонова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments