Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ed_limonov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ed_limonov

Category:

Елена Щапова (интервью) // "Караван Историй", №3, март 2002 года


via Илья (г. Дзержинск):



ЕЛЕНА ЩАПОВА ДЕ КАРЛИ:
"САЛЬВАДОР ДАЛИ ХОТЕЛ, ЧТОБЫ Я СТАЛА ЕГО МОДЕЛЬЮ"


окончание, начало здесь


-- И ваша богемная жизнь на этом закончилась?

-- Ну почему? Мы с Лимоновым жили припеваючи, периодически продавая мои драгоценности и французские наряды. Дружили с венесуэльским послом, часто бывали на посольских приемах. Лимонов познакомил меня с Эрнстом Неизвестным. Мы только поженились, когда Эд повел меня к нему в мастерскую. Через какое-то время озадаченный Лимонов приходит домой и с порога начинает допрос: "Ты звонила Неизвестному?" -- "Нет". -- "И не заходила?" -- "Да нет же!" -- "Странно. Встречаюсь с одной художницей, а она мне по секрету: "Не хочу тебя расстраивать, но история ужасная. Неизвестный рассказал, что твоя жена пыталась затащить его в постель!" Даже Лимонов при его ревнивом характере в эту байку не поверил. Я немедленно позвонила Эрнсту: "Вам надо рожу набить за такие небылицы!" Он стал оправдываться.

.


-- А что, Лимонов действительно был страшно ревнив?

-- Он не только без конца ревновал, но и очень болезненно относился к моей известности и не переносил, когда отмечали меня, а не его. Однажды на даче Лимонов, на которого в тот день мало обращали внимания, решил сломать веселье и на глазах у всех зарезаться.

Даже в мелочах он должен был быть впереди. Если ему говорили: "Посмотри, какие у Лены красивые руки!", он тут же вытягивал свои: "А мои?" Я никому не показывала Лимонова, настолько мне было стыдно. Как-то позвонил Боря Мессерер, который решил устроить смотрины моего нового мужа: "Куда пропала? Приходите к нам!" Лимонов с порога зажался. Перед ним сидели сестры Вертинские, которых он видел только в кино, Азарий Плисецкий, брат Майи, и многие другие знаменитые люди. Принесли самовар. Я протягиваю Лимонову чашку, а он от смущения льет мне на руку крутой кипяток. Не знаю, как я выдержала, даже не вскрикнув. Потом встала и спокойно сказала: "Извините. Эдуард себя плохо чувствует". В гробовой тишине мы вышли. На лестнице я сорвала с Лимонова очки и расцарапала всю его физиономию.

Перед венчанием мой будущий муж окрестился и получил имя Петр. В церкви в Гнездниковском переулке батюшка, услышав о моей бабке Анастасии Козловой, заявил: "Все сделаю по-царски!" Венчание шло два часа, пел хор Большого театра, над нашими головами держали настоящие золотые венцы. Во время церемонии я потеряла обручальное кольцо. Его долго все искали, включая батюшку, но так и не нашли. Зная, что это дурной знак, я очень расстроилась. Кстати, примета оказалась верной: с мужем я рассталась...

Мы все больше и больше отдалялись друг от друга. К тому же в Америке у Лимонова усугубился творческий кризис -- он плохо говорил по-английски, а из-за совковой провинциальности так и не смог вписаться в нью-йоркскую артистическую среду. К тому же он решил эпатировать публику -- прогуливался по Манхэттену на высоких каблуках и в рубашке с жабо, вызывая у меня жуткое раздражение. Когда я переехала от него, он просто обезумел -- врывался на литературные вечера и в присутствии знаменитостей бросался на меня с кулаками, вламывался с ножом в мою квартиру и грозился перерезать мне горло.

При расставании Лимонов пообещал, что напишет ужасную книгу, и потом страшно боялся, что я не дам разрешения на ее издание. Но, как ни странно, книга мне понравилась. В ответ я написала свой роман "Это я -- Елена, или интервью сама с собой".

Кстати, говорят, Щапов умер от второго инфаркта после того, как прочитал книгу "Это я -- Эдичка". Я казалась ему настолько чистой девочкой, что он, не ожидая таких откровений, умер, возможно, от потрясения...



-- В то время в Нью-Йорке собралась довольно большая компания артистической эмигрантской богемы. Вас приняли в нее?

-- Конечно. В Нью-Йорке жизнь кипела: без конца проходили выставки, литературные вечера, домашние посиделки. Шемякин издавал в Америке альманах "Аполлон", где печатались и я, и Лимонов. Работа модели приносила мне неплохие деньги, но я все же считала себя писательницей. Именно тогда Миша придумал провести съемку с огромными бараньими тушами у него в мастерской. Меня с головы до ног вымазали оливковым маслом. Потом эти фотографии Шемякин опубликовал, не спросив у меня разрешения. Причем ту, где я держу его голую дочь, как собачку, на цепи, он изъял.

Довольно часто в Штаты приезжали друзья и знакомые из Союза. Как-то в Нью-Йорк прилетел Евтушенко. В то время он был необычайно популярен, и его пригласили читать стихи в американских университетах. Однажды вечером мы с Шемякиным отправились на встречу со знаменитым соотечественником, прихватив с собой из бара... трансвестита. (Шемякин не пожалел для такого случая 150 долларов!) Евтух сразу же положил глаз на "девочку", которая по предварительной с нами договоренности усиленно строила ему глазки. Весь вечер Женя почему-то спрашивал у меня: "Интересно, а есть ли у нее дети?", а потом, распалившись, поволок отнюдь не сопротивлявшуюся "даму" в спальню. Шемякин, испугавшись за свою репутацию, поспешил открыть бедному Евтушенко горькую правду. Тот был в шоке. Для советского человека это было сродни грому среди ясного неба: принять переодетого мужика за обольстительную бабу! Позор!



-- Интересно, а откуда на лице у Шемякина такие странные шрамы?

-- Мне тоже было страшно любопытно это узнать. Этот вопрос я задавала Мише дважды, он отвечал на него по-разному. Вначале небрежно махнул рукой: "Как-то я работал на литейном заводе, и на меня вылилась смола", в другой раз, видимо забыв о первой версии, ответил так: "Да ты знаешь, в Сибири в тайге медведь задрал". Я бы не удивилась, если бы в третий раз услышала о бандитской пуле. Миша вообще слыл большим мазохистом и любил сам себе наносить раны. Скорее всего эти шрамы на лице -- дело его собственных рук. Однажды на наших глазах в одном из баров он неожиданно вонзил нож в свою лежащую на скатерти руку с такой силой, что лезвие пробило насквозь и руку, и столешницу.

О его буйствах в период запоев ходили легенды. При виде приближающейся Мишиной фигуры швейцары в ресторанах Нью-Йорка спешно закрывали двери, вывешивая таблички "Мест нет". А дело в том, что Шемякин часто носил с собой наган. Напившись, он доставал его из кармана своих черных штанов и палил по зеркалам, вопя песню Высоцкого: "Где мой черный пистолет? На Большом Каретном".

А еще во Франции я постоянно встречалась с давним приятелем Максимом Шостаковичем. Познакомились мы еще в Москве. К сыну прославленного композитора Дмитрия Шостаковича меня, шестнадцатилетнюю девчонку, привел учитель английского языка. Максим был пьян, слушал Малера и бил любимые пластинки о колено. Почему-то так совпадало, что когда я прилетала из США в Париж, там каждый раз давал концерты дирижер из СССР Максим Шостакович.

Как-то прилетаю вместе с Левой Збарским, художником, в которого была сильно влюблена, из Штатов в Париж. Приходим в гости к Максиму. Расположившись на кухне, начинаем разговор. "Максим, может, попробуешь?" -- лукаво предлагаю, достав из сумочки кокаин. Лева успокоил друга: "Ничего страшного, не бойся". Любопытный Максим решается на невероятный для советского гражданина поступок. И вот так под кокаин мы с Левой всю ночь рассказывали Максиму о преимуществах западной жизни. Через два месяца после ночных посиделок я случайно услышала по радио, что сын Шостаковича сбежал из СССР. Когда мы в очередной раз встретились, Максим долго смеялся: "Это все ты со своим кокаином! Если бы не порошок, жил бы себе до сих пор в Союзе". Так мы с Левой невольно стали причиной бегства Шостаковича на Запад. Максим женился на русской девушке, его сын Митя живет в Париже и пишет современную музыку. Я очень люблю его гостеприимную семью.



-- А что за легендарная личность Лев Збарский, которого вы так часто упоминаете?

-- Это московский художник, он уехал в Нью-Йорк раньше меня. Мы были знакомы через мужа. На самом деле его зовут Лев-Феликс. Его отец, академик Борис Збарский, участвовал в бальзамировании тела Ленина. Когда во время войны тело вождя эвакуировали в Сибирь, туда отправилась и вся семья Збарских. Маленький Лева сидел в купе, а на соседней полке лежал Ленин... Сколько я ни расспрашивала его о секретах бальзамирования, он так и не раскололся. Когда Леву провожали в Штаты, в аэропорту по иронии судьбы собрались его бывшие жены: Маша Вертинская и Люда Максакова. (История жизни еще одной его жены, Регины, очень красивой модели Вячеслава Зайцева, трагична: попытка самоубийства, преследование КГБ, сумасшедший дом, наконец, таинственная смерть с телефонной трубкой в руке.) Так вот, Маша и Люда рыдали в голос друг у друга на плече. Одна я почему-то смеялась. "Ты-то что хихикаешь?" -- враждебно спросил меня кто-то. Честно говоря, не помню, что меня тогда так развеселило. Поняла это я много позже: оказывается, мы с Левой не прощались.

Спустя годы в Нью-Йорке у нас начался бурный роман. Чувство к Леве было настолько сильным, что я даже просила мужа-итальянца, с которым мы незадолго до этого поженились, о разводе. Но все разрешилось само собой -- в один прекрасный день, не выдержав ревности Збарского, я сбежала.

Лева запирал меня на ключ, даже когда выходил за хлебом, и всюду следил за мной. Я оставила его в съемной квартире со всеми вещами и любимой кошкой, села в машину и уехала. Надо отдать ему должное: уходя, кошку он взял с собой. (Я оценила его заботу о животном, хорошо помня жалобы Максаковой, что Лева совершенно не принимает участия в воспитании ребенка.)



-- Вы сказали, что вышли замуж за итальянца. Говорят, он из очень знатной семьи?

-- Джанфранко де Карли был старше меня на 11 лет. По матери он маркиз Спинула, один из его предков был губернатором на Корсике при Наполеоне. Как-то на приеме в итальянском посольстве нас угощали изысканным вином, потом демонстрировали фильм "Падре Падроне". Очень хрупкий молодой человек не отходил от меня весь вечер, а потом попросил мой номер телефона. "Не буду встречаться!" -- решила я и каждый раз бросала трубку, как только звонил пылкий влюбленный. Когда Джанфранко позвонил в очередной раз, я трагически зашептала: "Вы знаете, я больна..." "Замечательно! Я приеду!" -- завопил он на другом конце. Но, придя ко мне, оробел: спальня была обтянута лиловым шелком, над широкой кроватью, где я томно возлежала, нависал белый балдахин. У ложа нес почетный караул Саша Бородулин. Сверяясь по часам, он давал команды поклонникам, скорбно сидящим в углах на стульчиках: "Так, молодой человек! Пора, ваше время истекло!" Когда наконец все ушли, Саша сурово повернулся к Джанфранко: "Вам пора!" Но мне стало его жалко, и я попросила сделать исключение. "Может, ты выйдешь за меня замуж?" -- быстро выдавил из себя итальянец на третий день знакомства. "Никогда!" -- даже подскочила я. Но он прибег к хитрости: "У тебя будет паспорт, и ты сможешь поехать в Россию к маме!" Этот аргумент на меня сразу подействовал. И потом он был такой милый: Джанфранко прожил 16 лет в Лондоне, и от итальянца в нем осталось мало. В день свадьбы в Риме я заехала за ним на упряжке лошадей и после церемонии отвезла в ресторан. Но венчаться второй раз я категорически отказалась, несмотря на его слезы и мольбы. Поселились мы у родителей мужа в огромном фамильном доме. Его маме очень нравилось, что все вокруг ахают при виде ее красивой невестки.

У нас с мужем был свободный брак, и поэтому я больше времени проводила в Париже и в Нью-Йорке -- Рим казался мне тогда очень провинциальным. Джанфранко настолько меня любил, что позволял делать все что угодно, терпя мои загулы и безумное расточительство.



-- Ну а как же работа?

-- В Париже в то время выходил очень необычный авангардистский журнал "Мулета". А издавал его бывший гражданин СССР, а ныне свободный художник Котляров, которого все звали просто Толстый. Он прославился тем, что создал общество "Вивризм" (от слова "жить") как звонкую пощечину пошлому и обветшалому искусству. Я входила с Лимоновым в редколлегию журнала и ездила в Париж на заседания. К тому времени с бывшим мужем страсти улеглись: у него появилась новая пассия, Наталья Медведева, которая тоже печаталась в "Мулете".

Познакомились мы с Толстым в Риме. Кто-то дал Котлярову мой адрес, и однажды в дверь старинной графской квартиры позвонили. "Я хочу сделать в Риме хеппенинг,-- с порога зачастил необычайно толстый бородатый человечек. -- Можешь помочь?" Потом, оглядев квартиру, занимающую весь этаж и набитую антиквариатом, тут же сориентировался: "Да-а, графинюшка! Богато живешь! Может, ты мне красок купишь и пригласишь местных журналистов? Я буду совершенно голый, расписанный в стиле боди-арт, средь бела дня купаться в Фонтане де Треви" (фонтан прославился на весь мир благодаря купанию в нем пышногрудой Аниты Экберг в фильме Феллини "Сладкая жизнь"). Я с сомнением покачала головой: "Это католическая страна, тебя тут же арестуют". -- "Ну и хорошо! Я концептуалист. Мне нужна провокация!" Ну что делать? Я купила земляку-провокатору красок и обзвонила все крупные газеты, рассказав о предстоящем хеппенинге. К 10 утра журналисты окружили фонтан. Наконец подъехала машина, из которой вышел Толстый в пальто в сопровождении какой-то удмуртки. Затем, лихо скинув пальто за античными скульптурами, он застыл среди них, приняв позу римского патриция. Заработали камеры. Туристы, и без того вечно толпящиеся на площади, стали скапливаться у фонтана. Вдруг голая фигура громко закричала: "Ого-го-го!", толпа радостно подхватила: "Ого-го-го!" Тут засвистела опомнившаяся полиция. Толстый, сверкнув намалеванными на пышных бедрах цветочками, сложил ручки и элегантно, как рыбка, нырнул в бассейн. На вынырнувшего концептуалиста карабинеры надели наручники и увезли в полицейский участок. Удмуртка причитала рядом со мной: "Что делать? Что делать?" Знакомый журналист, которому я позвонила вечером, объяснил: "Ему грозит трое суток ареста. До суда его продержат в тюрьме Реджина Челли". Искать судью или мэра накануне праздника 1 мая было бесполезно. Мы с удмурткой отправились в тюрьму -- отвезти вещи совершенно голому художнику. Карабинер, проверив передачу, взял все, кроме зубной пасты: оказывается, в ней могли передать заключенному наркотики. На суде я была свидетелем: "Это художественная акция!" Полицейский выступил с обвинением: "Господа! Этот человек разделся донага, шокируя публику!" Судья хотя и не понял, что такое "акция", но явно благосклонно смотрел на миловидную русскую девушку. Я демонстрирую газеты: "Вы видите -- тело закрашено цветами, значит, художник не был голым. При аресте он просто был вынужден повернуться к людям задом!" Толстого оправдали благодаря моей защите. В ресторане после процесса он на радостях проглотил пять огромных бифштексов по-флорентийски.

Спустя время мы с Толстым встретились на выставке Басмаджана, известного галерейщика, пропагандирующего русское искусство. Гарик был родом из Бейрута, жил бедно в комнатке на Пляс Пигаль и вдруг в одночасье стал богачом. Болтали, что он работал на несколько разведок. Меня он с удовольствием опекал: называл "анфан террибль" и часто водил пострелять в тир. Так вот, Гарик пригласил меня на открытие грандиозной выставки. Налил коньяку в кабинете и спросил: "Ты знаешь, Толстый оборвал мой телефон, умоляя сделать его выставку. Как ты думаешь, стоит ли?" Я засмеялась и предложила разыграть старого знакомого. Увидев меня в кабинете, Толстый бледнеет. "Лена против",-- трагично произносит Гарик и рвет уже отпечатанный пригласительный билет на выставку Толстого на глазах у несчастного. Тут я произношу знакомое нам с Толстым слово: "Провокация!" Все хохочут.

А еще я в Риме работала репортером в журнале "Allegro romano" -- "Веселые римляне": брала интервью у знаменитых итальянцев и приезжающих звезд. Судьба свела меня с примой нашего балета Майей Плисецкой, которую пригласили поработать в Римскую оперу. С Майей я была знакома через ее брата Азария, частого гостя у нас в Москве. Как-то раздается звонок. В трубке -- плачущий голос Майи: "Лена, катастрофа! Мне не платят, жить негде! Я живу в комнатке на рабочей окраине Рима". Ужас! Что делать? Звоню Тонино Гуэрре, с которым в то время дружила, и жалуюсь на итальянское негостеприимство. Он был так возмущен, что тотчас же набрал номер телефона дирекции театра и стал орать в трубку: "Вы имеете дело с мировой знаменитостью! Как вам не стыдно?!", но постепенно, слушая ответ, затих. Повесив трубку, гневно поворачивается ко мне: "Ты что меня позоришь? Она очень много получает, и ей оплачивают шикарный номер в гостинице. Майя просто экономит деньги!" В конце концов в ее судьбе приняла участие Наталья Андрейченко, жена Максимилиана Шелла, и сняла для Плисецкой достойный номер в гостинице.

Я же как могла старалась развлечь Майю, помочь забыть трудности и театральные склоки -- таскала с собой в рестораны и на приемы. Мой муж это всячески поощрял: Джанфранко ее боготворил. Однажды Майя обратилась к нему с просьбой (он служил в банке): "Дорогой, помогите мне открыть счет, я не хочу ввозить заработанные деньги в СССР". Сказано -- сделано! В одном из американских банков он нелегально открывает счет для Майи. Настал срок ее отъезда. Звонит Плисецкая: "Лена, у вас такой хороший вкус, не сходите ли со мной за компанию по магазинам? Мне надо кое-что купить". Я везу ее в район Рима, где продаются самые дорогие наряды. Майя устремляется к вешалке, небрежно шлепая мне на колени сумку: "Лена, следите за сумкой. Там 15 тысяч долларов. Мне непременно нужно все истратить. Не ввозить же их домой?" Надо сказать, деньги разошлись мгновенно. За усталой, но довольной Майей с огромными сумками шагала я -- балерине нужно было копить силы для вечернего выступления. "Майя, может, зайдем поесть?" -- предложила я, когда мы дошли до района вилла Боргезе. После того как я расплатилась в ресторане, Майя милостиво предложила: "Лена, можно я угощу вас кофе?" Когда вечером я пожаловалась мужу, он тут же нашел оправдание знаменитости: "Она же звезда, Лена, как ты не понимаешь?! Нельзя быть такой меркантильной".

Майя укатила домой, и очень долгое время от нее не было ни слуху ни духу. Вдруг раздается звонок из Испании. "Лена,-- взволнованно почти кричит в трубку Майя,-- меня, как всегда, обманули! Обещали дать премию "Via Condoti", и вот все срывается". (Эта почетная денежная премия вручается иностранным знаменитостям, которые проработали какое-то время в Риме. Церемония обставляется с большой помпой: улица престижных магазинов via Condoti перекрывается, расставляются столы, и на вручение приглашают звезд и местную знать.) "Лена,-- уже рыдает Майя. -- Я не успела послать письмо о своем участии. Не могли бы вы похлопотать обо мне? Я мечтаю получить эту премию!" Муж тут же идет на прием к хозяину бутиков и распорядителю этой премии Джанни Батистони, который, на счастье, был его другом детства. Джанни в виде исключения разрешил Майе прислать письмо с опозданием, пообещав товарищу, что премия будет непременно за ней: "Да, посылать вам с женой отдельные пригласительные не буду, придете на прием с Майей". Через какое-то время я об этом эпизоде совсем забыла -- у меня родилась Настенька, и я погрузилась в приятные хлопоты. Однажды, явно не в духе, звонит муж со службы: "Я сейчас приеду". По его взволнованному голосу я догадываюсь, что случилось нечто. В прихожей он бросает мне утреннюю газету. "Читай!" Крупный заголовок гласит: "Вчера советской балерине Майе Плисецкой вручили престижную премию на via Condoti. На приеме присутствовали..." Через час как ни в чем не бывало звонит Майя: "Я слышала, у вас родился ребенок? Лена, как вы могли испортить такую роскошную фигуру?!" "Майя, я могу вас поздравить с премией?" -- перебиваю я ее. -- "Ах да. Я вам вчера звонила, но ваша горничная сказала, что вас нет дома..." И тут же, чтобы уйти от темы, начинает жаловаться на брата Авария. Я ее остановила: "Вы сказали, что нас не было дома. Так вот, Майя, отныне для вас нас не будет дома никогда!" И повесила трубку. Эту историю я рассказала на страницах журнала "Веселые римляне", назвав ее "Блеск и нищета одной звезды".



-- Лена, вы чувствуете себя иностранкой или живете как русская за границей?

-- Я стала слишком итальянкой. 25 лет живу на Западе и уже изменилась. Когда приезжаю в Россию, то воспринимаю ее как чужую: той страны, которую знала я, уже нет. Как нет моего детства, юности. Нет людей, языка... Я люблю Италию, это моя вторая родина. Как графиня де Карли по статусу имею право присутствовать на приемах Папы Римского. А еще от итальянского правительства я получила крест и титул комендаторе. После Моники Витти я -- вторая женщина, удостоенная этого звания. За итальянские переводы своих стихов я получила литературную премию "Медитерранео" вместе с Жоржи Амаду.

Мой муж умер от инфаркта прямо в банке десять лет назад. Мы с Настенькой живем в одной из оставшихся квартир на пенсию мужа. Все квартиры, виллы и дворец прокутили... Только после внезапной смерти Джанфранко я поняла, кем он был для меня и как я его не ценила. От горя стала много пить. Меня спасла трехлетняя Настенька. Как-то, собираясь в детский садик и натягивая сразу несколько пар колготок -- как и я в детстве,-- она вдруг сказала: "Мама, а ты не могла бы пить в другой комнате?" Дочь -- мой ангел-хранитель, которого мне оставил Джанфранко...

Беседовала Ирина Зайчик
Рим--Москва

.
Tags: Елена Щапова, о Лимонове
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment