Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ed_limonov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ed_limonov

Эдуард Лимонов // "Vogue", №3, март 2014 года

.


РЫЖИЕ ИСТОРИИ

Волосы багряного цвета — на острие моды. По просьбе «Vogue» Эдуард Лимонов вспомнил о самых ярких рыжих девушках в своей жизни.

Неярко-рыжая Людка, тихая, элегантная, хрупкая, с молочной кожей, жила за никогда так и не достроенным стадионом. Мама у нее была доктором, а отца не было. Вначале она училась в нашей школе, но потом перевелась в другую, в которую нужно было добираться в морозном трамвае. Глупо, потому что наша школа, восьмая, была от дома Людки в пяти минутах ходьбы. Но новая была ближе к центру города.

Мы с Людкой встречались около года. Ходили, держась за руки, и я читал ей мои стихи. Вообще-то имя Людка ей не подходило, ей бы какой-нибудь Ирмой или Эрикой называться. В ней что-то было иностранное, непростое. У меня были подозрения, что отец ее — немец. Ну то есть оккупант. Возраста она была как раз такого, ее вполне могли зачать, когда немцы стояли в Харькове. Харьков немцы брали два раза, надо сказать, находились в нем не один день и вполне могли зачать, и скорее всего так и сделали, тысячи детей.

Кроме того, что мы ходили с Людкой за руку, в нее был влюблен Витька Крюков с золотым зубом. С башки у него свисал огненный чуб, вот уж кто был ярко-рыжим, так это Витька. Жил он в частном секторе, в сером от ветхости домишке, за серым же вылинявшим от дождей и солнца забором. Крюков отчаянно хотел меня побить, с глазу на глаз обещал руки и ноги повыдергивать. Но побить меня он не мог — я всегда умел устраиваться, у меня были сильные покровители, салтовские быки-спортсмены. «Если бы не Саня Красный, я бы тебе, поэт, башку-то уже давно бы проломил», — говорил он мне, перехватив возле дома Витьки Ревенко, розовощекого моего одноклассника. Мой Витька был соседом Крюкова. Говоря про проломленную башку, Крюков мечтательно улыбался, и весеннее солнце отскакивало от его рыже-золотого зуба. Я обходил его стороной, а он все шел за мной, бормоча угрозы: «Людку не трогай, поэт, она за меня замуж должна выйти...»

Однажды я встретил их около стадиона. Людка преспокойно шла, держась с ним за ручку. На мой злой вопрос: «Ты что, Людка...?» — она сказала: «Я потом тебе все объясню» — и утащила Крюкова.

Объяснила она мне все уже на следующий день. Было холодно, выпал снег. Мы встретились, как обычно, у недостроенного стадиона. «Видишь ли, — сказала она, — мне с ним спокойно, его все боятся, а он боится меня. Мать мою угораздило получить квартиру здесь, на окраине, одна шпана вокруг, девочке тут трудно жить. Да я не сплю с ним, можешь не надуваться».

Со мной она тоже не спала, хотя мы к этому двигались. С ней было хорошо, она была такая нежная, спокойная, умная, видимо, лишь наполовину рыжего темперамента. Впоследствии, мне говорили, она таки вышла замуж за Витьку Крюкова. И переехала к нему в его старую избушку. Во дворе его дома отчаянно цвела сирень, я помню. А на ее носик весной вдруг садились такие милые маленькие веснушки... Я надеюсь, они прожили свою жизнь скромно и счастливо. Она сделала правильный выбор. Я — ненадежный тип.

* * *

Мне чуть больше тридцати. Я подхожу к дому на Пятой авеню со стороны Центрального парка и некоторое время наблюдаю за входной дверью. Дверь медленно открывается, и появляется Она, жена посла одной из латиноамериканских стран. Сорок лет, энергичная рыжая женщина в плотно обтягивающей бедра юбке, коротком приталенном жакете, в белой блузке, черном галстуке. Вызывающее выражение лица, крупный нос. Она идет по направлению Downtown. Идет, энергично покачивая бедрами.

«Ее походка меня неизменно заводит, — думаю я, шагая параллельно ее курсу по другой стороне авеню, вдоль парка. — Ходит, как шлюха из какой-нибудь Мексики». Через несколько улиц я перебегаю авеню и кладу руку ей на талию. Такое у нас свидание. В привычной манере.

— Здравствуй, Троцкий!

Она улыбается. Она чересчур. Она чрезмерна. Губы чрезмерно накрашены жирной и горячей, кровавой помадой. Глаза чрезмерно сияют. Бедра чрезмерно раскачиваются. Шагающие по Пятой авеню в Uptown, вероятно, в свой Гарлем, черные парни, целый отряд, завидев ее, восхищенно присвистывают. Между тем она жена посла. И большого государства.

Мы познакомились прошлым летом. В обстановке, в которой вряд ли еще кто-либо познакомился. Она стояла над ямой, в которой находился я, с лопатой в руке. Она была в такой же, как сегодня, черной юбке, в дорожных туфлях на платформе. Протягивая руку и наклоняясь, она потеряла равновесие и чуть было не рухнула в яму. Теряя равновесие, она взмахнула одной ногой, и успела продемонстрировать мне, находящемуся в яме, пространство под юбкой. Там, где должно было быть нижнее белье, белья не было.

Я сразу влюбился в нее.

Вечером того же дня, — а была пятница, конец недели, — я уже ехал в ее «кадиллаке» с шофером. Шофер был также ее телохранителем. Хмурый мужчина лет пятидесяти по имени Карлос. В «кадиллаке» я успел сообщить ей, что с ненавистью отношусь к капитализму. Я переживал тяжелые времена, вынужден был работать землекопом и каменщиком. Как же было относиться без ненависти?

— Ты как Троцкий! — воскликнула она. — Карлос, ты слышишь, мы везем Троцкого!

С тех пор она так и называла меня. Несмотря на то, что от Троцкого у меня ничего не было.

Она оказалась безумной. В том смысле, что нестандартной. Громко смеялась в обществе. Сидела, широко раздвинув ноги. Регулярно превращала свои рыжеватые волосы в густо-красное пламя, в бесформенный рыжий факел. Вероятно, именно то, что она не соблюдала приличий, и стало причиной ее выбора. Нашла себе в любовники землекопа.

Однажды, снимая юбку, поведала мне, что она на самом деле вовсе не из простой семьи:

— Это я тебе, Троцкий, соврала, чтобы ты меня не пугался, чтобы быть ближе к тебе. На самом деле я Флорес— Мелинда... (Дальше я не смог разобрать ее многочленные титулы. Титулы слипались воедино.) Я дочь известного промышленника, Хуан женился на мне ради моих денег.

Она стояла голая, без стыда задирая ногу.

— Такое впечатление, что ты родилась в публичном доме, а не в доме промышленника.

Я помогал ей снять лифчик, а далее мы ложились и начинали плавать в теплом море, потом в горячем море.

Выйдя из горячего моря, она голая, только золотой браслет на правой щиколотке, надевала туфли на каблуках и вела меня в свою часть квартиры, на женскую половину: на самом деле это целая анфилада комнат, одна из них — гардеробная. Она хотела показать добычу последнего по времени шопинга. Ей было что показать — два красных платья и одно зеленое. А также нитку свежих — лучшего слова не придумаешь — розовых жемчужин.

— Смотри, Троцкий, у них цвет младенческих губ! Когда я была маленькая, у меня были такого цвета губки...

— Ты никогда не была маленькая. Латиноамериканские женщины уже рождаются женщинами. Существами с пылающим фронтом и тылом.

— Хм, Троцкий, я все же была девочкой, и ничто у меня до поры до времени не пылало. Я была задумчивой и медлительной. Я много читала. Вот, смотри, какой глубокий вырез у этого платья. Он достигает самых ягодиц. Сейчас я тебе продемонстрирую. Сделай вид, что ты пришел на fashion show.

Флорида-Флорес влезает в красное платье. Действительно, глубокий вырез достигает места, где раздваиваются ягодицы. Я целую ее в это место. Она оборачивается, чтобы поцеловать меня в губы. Помада очень жирная!

— Такое впечатление, что ты выбираешь одежду, чтобы в ней было как можно более обнажено твое тело.

— Нужно спешить показать мужчинам мое тело, пока есть что показывать. Моей целью является зажечь их.

— Твой лучший трюк был тогда, когда ты якобы оступилась, стоя надо мной там, на ферме.

— Я очень хотела смутить тебя, мой малыш, и ведь смутила. Ты увидел, что на мне нет нижнего белья. Увидав женщину в таком необычном ракурсе, снизу, мужчина неизбежно звереет.

— Испанский мужчина в особенности.

— Открою тебе секрет, малыш. Испанские мужчины не так хороши, как хотели бы испанские женщины.

Затем мы отправились в постель. Она — впереди, я следом, ощущая, что ей доставляет удовольствие мой взгляд сзади, путешествующий по ее лунной коже, по ягодицам и шее, по копне взбитых волос.

Стояло лето 1979 года.

* * *

Париж. 1982 год. Я сижу за столиком с женой художника Шемякина Ривой и с его дочкой Доротеей. Мы ездили в замок к одному говнюку-дантисту, разбогатевшему и купившему себе дворец. Дантист напился, стал вести себя как скотина, унижать свою семью. Потому мы спешно уехали, сидим в первом попавшемся кафе, заказали кофе, вино, пьем и злимся. На столике у нас лежит моя книга «Дневник неудачника», только что вышедшая на французском. По-французски книга называется Journal d’un Raté. Я вез книгу в подарок дантисту, но не отдал. Рядом — соседний столик. Там сидят двое молодых людей: девушка и парень. Девушка с яркокрасными волосами, красотка и парень грубовато-марсельского, чуть-чуть итальянского типа, укрупненный Ален Делон. Мрачный брюнет с детской улыбкой.

Не помню уже, кто первый из них, он или она, заговорил с нами. Вероятнее всего, она. Факт, что через некоторое время мы уже сидели все за одним столиком и оживленно беседовали. О чем — не помню, общим у нас оказалось то обстоятельство, что они были, как и мы, иностранцы, югославы. Иностранцам в Париже было о чем поговорить.

Шемякинская семья, мать с дочерью, вскоре удалились, а я еще некоторое время просидел с красивой парой, они показывали мне свои фотографии, сделанные в Биаррице. В окружении пальм и шикарных цветов знаменитого курорта они оба выглядели таинственными и экзотическими. На многих фотографиях у нее в волосы был вколот белый цветок — лилия. Оказалось, что ее зовут Лили. На самом деле, как я позднее узнал, у нее было другое имя, но она называла себя Лили. Он называл себя Анатоль.

— Вы выглядите на этих снимках как международные террористы, — заключил я, когда просмотрел все их фотографии из Биаррица.

При этих словах пара выразительно переглянулась.

— Что ты читаешь, что за книга? — спросила Лили, взяв со столика мой Journal d’un Raté. — Какое странное название!

— Это моя книга. Я ее написал.

— Можно я возьму ее почитать? Я обязательно отдам тебе книгу.

Мы обменялись телефонами, и я покинул кафе. А к ним присоединился крупный мужчина югослав.

Лили позвонила через несколько дней.

— Я прочла. Очень здорово. Хочу вернуть тебе.

Я предложил встретиться в кафе через мост от Нотр-Дам. Она не согласилась.

— Дай мне твой адрес, и я принесу тебе книгу, — сказала она твердо.

Мы стали встречаться. Она всегда настаивала на свиданиях у меня дома и не позволяла себя провожать.

Однажды я вспомнил свое впечатление от показанных мне в кафе при первой встрече фотографий в Биаррице и повторил фразу:

— Ты и твой красавчик-муж — международные террористы! Я был прав?

— Нет, — сказала она. — Мой муж не террорист, он бандит. У него есть территория на Пигаль, где он контролирует кафе и рестораны и имеет доход от проституток.

Лили при этом смотрела на меня ласково, как смотрит мама на несмышленого сына-подростка, не знающего еще всех тягот взрослой жизни.

— Ну надо же! — воскликнул я. — Поэтому ты не встречаешься со мной на улице, мы не посещаем кафе и ты не позволяешь себя провожать?

— Да. У него везде есть свои люди. Тогда он меня убьет.

Она помолчала.

— И тебя убьет.

— Давай уедем, — сказал я. — Давай уедем в Бразилию.

Лили вздохнула.

— Нет. Он найдет нас и в Бразилии. И убьет. К тому же я люблю его...

— Я всегда знал, что женщины иррациональны, но чтобы до такой степени...

Как-то я рассказал о жене бандита своему самому близкому другу Дмитрию.

— Ты должен порвать с ней! Югославские бандиты — самые отмороженные в Европе. Смени квартиру!

Я продолжил встречаться с Лили, поскольку не мог струсить.

Как-то ее долго не было, а когда она пришла, то у меня уже жила Наташа Медведева.

— Я не могу тебя принять, Лили, у меня женщина.

Она понимающе кивнула.

Она пришла еще пару раз. Но у меня опять была женщина. И Лили перестала приходить. Исчезла.

Позже мне в руки попадались книжки в бумажных обложках из серии Polur — полицейских историй. На обложках в виде роковых красоток, с пистолетом в руках, вызывающая, сногсшибательная и рыжая, всегда позировала моя Лили.
.
Tags: тексты Лимонова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments