Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ed_limonov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ed_limonov

Categories:

Эдуард Лимонов // «Vogue», №1, январь 2015 года

.
ACDSee PDF Image.

ОРУЖИЕ НАПАДЕНИЯ

Эдуард Лимонов — о духах своих женщин, которыми они сражали наповал, и тайнах, которые они оставляли.

Есть люди — я отношусь к их числу, — которые находят поэзию даже в порнографии. Поэзии там предостаточно, но есть гигантский изъян: отсутствуют запахи. Эрнест Хемингуэй не курил, поскольку панически боялся потерять обоняние, считая острое обоняние чрезвычайно важной составляющей таланта писателя. Талант мужчины тоже подразумевает мощное обоняние. С помощью парфюма женщины вооружаются. Либо теплыми, нежными запахами — они преследуют цель разложить, разморить и пленить врага. Либо агрессивными, острыми, как бритва, — с целью поразить, ранить его. Либо смутить и спутать — для этого нужны таинственные, «мокрые» запахи. Потому что не все духи мокрые.

Как-то он работал в Upstate штата Нью-Йорк, восстанавливал заброшенную ферму. В деревушке, название которой переводится как «Мельницы коров Глена». По- видимому, жил в тех местах когда-то некий парень Глен и поил своих коров в запруде у мельниц. Так вот, он — не Глен, но русский парень, эмигрант, будущий писатель — работал в вымершей деревушке, восстанавливал ферму. Была осень 1978 года. На уик-энды другие рабочие — все они были американцы — уезжали в ближайший городок под названием Хадсон к своим сисястым женам Сьюзен и Мэри, а он бродил по безлюдной деревне-призраку один. Заходил в дома, рылся в брошенных вещах сбежавших в город обитателей. Читал оставленные письма, разглядывал испорченные дождями фотографии.

Как-то он отвернул пробку старого заплесневелого флакона, и в нос ему ударило волной запахов... простецких русских ландышей.

Какая это была мука! Какое страдание! И лишь за ними пришло осознание — он откупорил любимые духи его юной жены, бросившей его и сбежавшей. Кристиан Диор для своего «Диориссимо» — а именно этот флакон попал ему в руки, — возможно, позаимствовал запах простого советского одеколона «Ландыш серебристый», а возможно, доработался до запаха сам.

Его отец дарил матери два раза в год одни и те же, но самые лучшие и самые дорогие из советских духов — «Красную Москву». На Восьмое марта и на день рождения. Так как день рождения матери приходился на шестнадцатое сентября, то год был, таким образом, аккуратно разделен на два шестимесячника со своим флаконом «Красной Москвы» каждый. Духи в красной картонной коробочке, извлеченные из нее, имели вид одной из башен Кремля, круглой, кажется Спасской, с часами и куском стены. Флакон был изготовлен из намеренно мутного стекла. Сами духи имели цвет хорошего бархатистого коньяка. Запах же у них был восточный, близкий к запаху урюка, то есть сушеных абрикосов, — такой таинственный запах гарема. А ведь предназначались они для советских — предполагалось, что для спортивных и энергичных в труде и в хождении на лыжах, — женщин, равных мужчинам. Стоили духи «Красная Москва» неимоверно дорого — пять рублей, что ли.

Его отца и матери уже нет в живых. «Я — круглый сирота!» — восклицает он порою с гордостью, имея в виду, что уже достиг возраста тотальной самостоятельности. А еще он обозначает свою самостоятельность тем, что самодовольно роняет иногда: «Не осталось в мире ни одного человека, называющего меня на ты». Это он кокетничает, все же кокетничают.

Свалившись к родителям в их скромную квартирку на окраине Харькова как-то вьюжной зимой в декабре 1989 года (без телефонного звонка, наобум, после пятнадцати лет отсутствия!), он привез матери в подарок чуть ли не литровый флакон «Шанель №5». Мать — он видел, как это происходило, — бережно поставила бутыль в самый дальний шкаф, рядом со множеством еще не откупоренных коробочек с «Красной Москвой». И заперла шкаф ключом. Когда через девятнадцать лет, в 2008-м, он похоронил мать в Харькове, то, отпирая ее шкафы на следующий день после похорон, обнаружил в одном из них, дальнем, и свой подарок — флакон «Шанель №5» с остатками духов примерно в палец глубиной и две неоткупоренные «Красные Москвы».

Лет пять назад к нему в жизнь попала любопытная черноволосая дама-девочка, страстная еврейка, и он стал дарить ей парфюмы. Некоторое время они поспотыкались среди брендов. В конце концов, перебрав несколько парфюмерных марок, она остановилась на «Черной лилии» «Живанши».

Свежая, магическая томность исходит именно из этого аромата «Живанши». Покупая очередную «Черную лилию», он вспоминает своего отца и духи «Красная Москва» и находит, что он так же монотонен в своих подарках, каким был его отец. Нельзя сказать, что ему это очень нравится. Он, бунтовавший против родителей всю жизнь — ну лет шестьдесят так уж точно, — вынужден смущенно бормотать себе под нос: «Мы все с возрастом становимся похожи на наших родителей».

«Это будет только твой запах, дорогой!» — сказала ему дама-девочка на втором флаконе. Он подумал, что получилось двусмысленно. Получилось, как будто другой мужчина дарит ей иные духи и, отправляясь к нему на свидания, она «надевает» его запах. Поскольку дама-девочка и он (man «Черной лилии») живут порознь, он не знает, что происходит с ней помимо жизни с ним. «Невозможно контролировать женщин, если они этого не хотят», — отвечает он себе на вопрос, который сам же себе иногда задает.

В Саратовской центральной тюрьме он имел спор о женщинах с сокамерником дядей Юрой, как он его называл, бывшим министром правительства области. Министры тоже сидят в тюрьмах — такие наши времена, что ж... Ему тогда еще нравились девочки: кое-как мытые создания в джинсиках, с синими-зелеными перьями волос, а то и с головами- шарами, стриженными под машинку. А если в юбочках, то из-под юбочек — тонкие ножки в небрежно разорванных чулках. Он называл их «дикими девочками», такой у него был период.

А дядя Юра, высокий, жердь такая, и лысый, пел ему и всей камере о преимуществах другого типа, ставя в пример свою любовницу. Ухоженную, наманикюренную и напедикюренную, смазанную ароматными кремами везде, где вдруг потребуется. Ожидавшую его, дядю Юру, с нетерпением, приготовясь.

— Вот вы казнокрад и уперли общественные денежки, чтобы с дорогостоящей полюбовницей тешиться, — прореагировал он на песню дяди Юры. Дядя Юра оказался за решеткой по обвинению в разворовывании казенных средств. — Буржуй вы, дядя Юра, — подытожил он. — И откуда вы, буржуи, опять в нашей стране появились, ведь считалось, что вас в 1917-м всех извели?

— Самозародились, — отвечал дядя Юра скромно. — Меняйте тип, писатель, вы выросли...

Покинув тюрьму, и пройдя через лагерь, и оказавшись на воле, он было попробовал продолжать спать с дикими девочками. Но чего-то уже не хватало, что-то изменилось.

Повертевшись, он вскоре обнаружил себя влюбленным в актрису, являвшуюся на свидания за рулем черного дамского BMW.

Что же он ей дарил, актрисе, какие запахи? Вспомнил стеклянный граненый цилиндр знаменитого парфюмера-японца. Какого именно? Ямамото? Но Ямамото производит ли парфюмы? Возможно, он только делает одежду?

С актрисой он курил ночами на кухне (потому помнит не аромат, созданный японцем, но запах либерального дыма), произвел на свет двоих детей — мальчика и девочку, но жизнь помчала его дальше в своем бурлящем потоке. Поволокла, можно сказать. Он не особо и сопротивлялся, такая у него была традиция — не противиться своим страстям.

Он до такой степени не противился, что умудрился около полугода прожить под одной крышей со стриптизершей. Стриптизерша возвращалась под утро, долго спала, затем в середине дня не менее двух часов плескалась в пене в огромной старой ванне. Стриптизерша употребляла румяна! Он думал, рассыпчатых румян с пуховкой уже никто не производит на всей земле, а они жили, и вся квартира быстро пропахла сладкими этими румянами. Однажды, сообразив, что стриптизерша жадно поглощает его энергию, он избавился от нее. Пожалел о сладковатом запахе румян, впрочем, — они приближали его к театру.

В августе пришла дама-девочка.

Он обратил внимание на ее ногти. На ногти был нанесен сложный восточный узор. Впоследствии оказалось, что ее маникюрша — армянка. Вот армянка и вырисовывает на ее ногтях «эчмиадзины».

Он вспомнил дядю Юру и покачал головой: «Накаркал!»

Еще раз он вспомнил дядю Юру, когда до него дошло, что интимные места дамы-девочки пахнут клубникой. «Ну да, — сказала она, — интимный крем «строуберри». В этот момент она надевала чулки, так что подняла лицо к нему и посмотрела прямо в глаза. В постели эта бывшая — сейчас тридцатилетняя — «группи» (она с подругами тусовалась, как она, смеясь, рассказывает иногда, долгое время с музыкантами), а ныне государственная служащая оказалась просто неистовой. И ненасытной, и вызывающей острое желание насытить ее.

Вот так восторжествовал дядя Юра. Когда он в следующий раз позвонит по телефону, нужно будет извиниться, сказать: «Дядя Юра, вы победили! Моя подруга ходит на маникюр, делает эпиляцию, употребляет интимные кремы, и ей около тридцати. И пахнет черной лилией, а не портвейном». Хм...

В семьдесят лет мальчики опасаются потерять приглянувшихся девочек больше, чем в семнадцать. Потому что поджимает время и нет будущего.

— Сколько я еще проживу? Бог весть. Отец умер в восемьдесят шесть, так что полтора десятка, возможно, протяну, — подумал он сегодня.

— Я древнее тебя,— сказала она ему недавно, имея в виду, что евреи известны в мире уже где-то четыре тысячи лет, так уж точно.

Она уехала в такси, а он продолжал размышлять на тему «Почему же она мне близка?». Пришел к выводу, что в женщине должна быть тайна, а в ней тайны хоть отбавляй, начиная с клубов черной лилии.
.
Tags: тексты Лимонова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment