Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ed_limonov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ed_limonov

Categories:

Эдуард Лимонов // «Сноб», №12(77), декабрь 2014 года – февраль 2015 года

.


СО СМЕНЫ НЕ ВЕРНУЛАСЬ МОЛОДАЯ ЖЕНА…

Воробышек скончалась 9 февраля 2012 года. «Воробышком» называла Лизу моя мать Раиса Федоровна Савенко. Воробышку было тридцать девять лет, и, по имеющимся у меня сведениям, она скончалась от последствий приема наркотиков. У Воробышка осталась дочь, она живет с дедушкой и бабушкой. У Воробышка остался муж, но, насколько я понимаю, он находится в настоящее время в заключении, досиживает полученные по статье 228-й (сбыт и продажа наркотиков) свои семь лет. А возможно, уже вышел. Я с ним знаком, хотя не знаю ни его имени, ни фамилии. Как-то он подошел ко мне в редакции давно уже не существующего журнала «ОМ» и представился: «Я муж Лизы». Воробышек, впрочем, ушла от мужа, еще когда тот был на свободе.

У Воробышка остались две младшие сестры и живы родители, если вдруг не умерли в самое последнее время. Из чувства стыда, видимо, родители скрывают причину смерти дочери. Говорят, она долго болела, года два, перед тем как умереть. Что за последствия приема наркотиков, что за болезнь скрывают за этими «последствиями»? От овердозы умирают сразу. А если долго болеют, это может быть гепатит или СПИД.

Я узнал о ее смерти только в 2013 году, насколько я помню, летом. Ко мне регулярно приходил сканировать мои фотографии, общим числом свыше четырех тысяч, Данила Дубшин, Большой Белый Человек, как мы его называли в девяностые годы, один из первых нацболов. Поплавав по водам жизни, он опять вдруг прибился ко мне. Так вот, однажды Данила и принес мне весть о том, что моя некогда любимая девушка Лиза умерла. Сведения исходили от Игоря Дудинского, моего ровесника, журналиста, человека, населяющего пространство моей жизни черт знает с какого времени, чуть ли не с 1968 года, правда, с перерывом на годы 1974—1994-е, в которые я проживал на пасмурном, загадочном Западе. «Ну да, Лизка умерла, а ты что, не знал? Отца, Серегу вот жалко», — сообщил гололобый, циничный Дуда, такова была его кличка в юности, с тех пор он был женат десяток раз, побывал в редакторах безумной ярко-желтой газеты «Мегаполис», одна из его жен — рослая девка на голову выше его — вывалилась из окна и погибла. Дуде все уже, видимо, нипочем, жизни, и своя, и чужие, вызывают в нем лишь насмешку, бывают такие экземпляры, ведущие себя наплевательски по отношению к человечеству, как боги… или демоны…

Я был поражен печальной новостью и стал уговаривать Большого Белого Человека попытаться узнать больше, Дуду ему расколоть дальше не удалось, он сослался на то, что ничего не знает. Большой Белый Человек, впрочем, преуспел больше на другом направлении, ему удалось связаться с мужем подруги Воробышка. В далеком 1995-м мы несколько раз побывали в гостях у Лизы и Анны, так звали эту девушку, в микрорайоне Беляево. Там, в старой квартире, унаследованной от бабушки Лизы, две подруги жили веселой, и полуголодной, и слегка пьяной девичьей жизнью. Впрочем, по этой линии следствие далеко не зашло, мы лишь узнали дату смерти. И даже не сумели достать адрес места захоронения. Я намеревался поехать на ее могилу, но было некуда. В таком недоследованном виде все и пребывает по сей день. Больше ничего не знаем.

Это была красотка редкого типа. Тоненькая, как шнурок, дочь двухметрового папы художника. Не современного телосложения, но телосложения девушек двадцатых годов. Она годилась в заглавную актрису какого-нибудь фильма по Скотту Фицджеральду. Чарльстонила бы и фокстротила, как дьявол, по мотивам романа «Ночь нежна» или «Великий Гэтсби». Метр семьдесят семь, узенькие бедрышки подростка, очаровательные при этом сиськи дыньками, вздернутая верхняя губка, яркие глазки и бровки, редкой нежности кожа, две третьих тела — ножки. Я был влюблен в нее без памяти...

А скоро выпадет снег и ляжет на ее могилу… Если бы она была осторожнее, она бы еще жила.

Познакомились мы с ней в самом конце лета 1995-го. В июле произошел разрыв мой с Натальей Медведевой, и я, признаюсь, жестоко страдая, стал искать себе подругу жизни. Лизу я встретил в Центральном доме художника. На выставке, где были представлены полотна ее отца. C отцом я познакомился на полчаса раньше, чем с ней. Я всегда несколько робею перед очень высокими людьми, хотя и не подаю вида. Отец ее свыше двух метров, не знаю, какой он сейчас, тогда он был ровный по всей длине, как тонкий пожарный шланг. Нас представил Саша Петров, парень этот приезжал ко мне еще в Париж совсем молодым человеком, а отца моей будущей подруги он знал, поскольку какое-то время занимался продажей картин.

Вот не помню уже, все-таки почти двадцать лет пронеслось, знали ли мы, что должна подойти и старшая дочь художника, кажется, нет. У меня тогда образовалась самая настоящая боязнь квартиры в Калошином переулке. Это из-за того, что я успел там пожить несколько месяцев с Натальей, с 15 марта по 11 июля. Поэтому я с утра отправился в бункер, мы его тогда строили, пробивали себе отдельную дверь в переулок, а вечерами старались, что называется, тусоваться, ходили везде, куда меня приглашали, лишь бы не быть дома. Ночью либо к утру я все же являлся в квартиру 66, в доме №6, однако уже в таком состоянии, что страх покидал меня.

Мы, по-моему, собирались уходить с Петровым, как вдруг встретили дочь художника и ее подругу. На дочери художника была «самопальная», как говорят, юбка до полу из толстой ткани, но даже она не скрывала ее тоненьких бедрышек и высоких ног. И на ней была шляпка! Ко мне она отнеслась с насмешливым любопытством, оказалось, она никогда обо мне не слышала, надо же! Я ошибочно считал, что я всем широко известен. А вот она была из другого мира, равнодушная ровно и к политике, и к литературе.

Господи! Как же быстро пролетает жизнь — так и вижу ее, и себя, и Петрова, и эту Анну в движении, встретившихся на паркете ЦДХ, мимо в обоих направлениях идут посетители выставки, многие из них уже умерли. Дочь художника поправляет пояс юбки, перекалывает булавку. В створе юбки появляется ее худенькая коленка в чулке, и с расстояния в девятнадцать лет я чувствую некоторое волнение в области паха от этой коленки.

В результате мы были приглашены в «папину мастерскую, отметить выставку, будут только свои». Долго ехали в такси, Петров на переднем сиденье, я бутербродом между двух девушек. И опять умудрилась обнажиться ее ножка в телесного цвета чулке. По дороге обе девушки курили, спросив разрешения у водителя. С первого раза не смогли найти нужный двор, Петров выходил, потом выходила дочь художника, водитель злился, звонили папе, папа уточнил, нашли нужный двор. Все места уже были заняты. Пришлось сидеть всем четверым на принесенной с улицы доске, и дочь художника вынуждена была тереться о него своим левым бедром. Которое бедрышко.

Все разговаривали в одно время. Опорожнив несколько пластиковых стаканчиков с вином, дочь художника стала посматривать на меня добрее. В тесно сжатом состоянии и с шумным фоном удавалось вести только минимальную беседу, на самые общие темы. Реплики получались короткими. Смеясь, она сказала, что училась в шэрэмэ. Он спросил, что это такое. Его они снисходительно спросили, откуда он свалился. Он простодушно сказал, что из Парижа свалился. «Школа рабочей молодежи», — назидательно объяснила она. Выяснилось, что ей пока еще двадцать два года, но в октябре уже стукнет двадцать три. Последнее, что дочь художника успела сообщить, что он небывало хорошо выглядит для своего возраста: «Папа выглядит много старее тебя». Перед этим он сообщил, что он одного года рождения с ее отцом, на самом деле соврал чуть-чуть, омолодив себя на три года. Анна, вредная блондинка, сказала, что им пора. У них какая-то встреча, и они ушли, прежде чем он мог придумать причину, чтобы выйти с ними.

Я заметил, что в своем повествовании перескочил с первого лица «я» на третье «он», но пусть так и будет, потому что, в сущности, вижу с расстояния в девятнадцать лет себя, того, который «он». Так бы, наверное, все и завершилось, не начавшись, если бы Петров не сообщил ему, что старшая дочь, ну как бы первый блин комом, проблемная девочка, из школы ушла, потом и из шэрэмэ, муж был, но развелись, сейчас он в тюрьме, гуляет девка, если хочешь, Эдуард, можем к ним заехать, она с этой Анькой в квартире в Беляево живет, там бабушка умерла. А отец с матерью и младшей дочкой — в центре, младшей шестнадцать лет. Есть еще средняя, та замужем за бизнесменом, ребенок есть.

Troubled women были его специальностью. Собственно, только с такими он и жил. И первая подруга была troubled, и вторая, и третья. Первая была уже мертва к тому времени, пять лет как повесилась в Харькове на окраине, на улице Маршала Рыбалко. Таким образом, Петров подстегнул его интерес. А вызвала интерес эта тонкая, донельзя сексуальная коленка в простом телесного цвета чулке, и маленький крашеный ротик, и фарфоровые серые, наверное, лживые глаза.

В Беляево, как во всех квартирах стариков, был целый дровяной склад, то есть немыслимое количество шкафов, и столов, и стульев. «Зачем старикам такое количество полусломанной мебели?» — подумал он и тотчас же ответил на свой вопрос: старики просто не выбрасывают сломанную мебель, и к концу их жизни у них накапливается дровяной сарай. Они приехали с вином. «Мальчики, купите вина», — попросила Анна. «Мальчики» купили, потом пришлось идти и за едой, потому что у легкомысленных «девочек» не было еды совсем.

«Современные девки живут как мужики, — разглагольствовал Петров во время похода в магазин, — сирые, и холодные, и голодные». — Петров собирался жениться, однако никак не мог найти девушку, чтобы не была сирая, холодная и голодная. В конце концов он нашел такую, и она родила ему двоих прекрасных и разных девочек, блондиночку и брюнеточку…

Спать их уложили в отдельную комнату, еще и закрыли плотно двери и завесили солидным крючком. Надо же, сказали «мальчики» в темноте, поворочавшись. Утром их открыли, смеясь, Петрову нужно было в какую-то инстанцию, Анна подалась в институт. Лиза сделала себе чай и в халате улеглась под одеяло. Спокойно высвободила из халата одну белую сиську в форме дыньки. Сказала: «Сядь со мной». Он сел на край кровати. «Ты же хотел остаться, да?» — «Да, — сказал он, — ты очень соблазнительна». — «Ну вот, — сказала она, — ты у цели. Можешь делать со мной все, что захочешь. Все-все». И он остался. И делал все-все.

Их первая встреча в постели была так груба и лишена какой-либо сентиментальности, что так и запечатлелась в его памяти как «случка». И от дочери художника пахло сукой.

Дальше началась наша совместная жизнь, закончившаяся лишь весной 1998 года. Три года я наслаждался обществом этой необыкновенной девочки, жуткой лгуньи, по правде говоря, но честной и печальной искательницы приключений и жрицы любви.

Она задержалась у меня вначале на несколько дней. Не замечая смены дня и ночи, мы пили красное вино, слушали Эдит Пиаф, я ей переводил, и занимались любовью. Я помню, мы сидели на полу, сердца раздирала Пиаф. Лиза смотрела на меня восхищенно, вероятнее всего, из-за французского языка. Она смешно кушала свинину, старательно запивая ее вином, и от проявленной старательности у нее чуть потел носик. Не кончик его, это выглядело бы неловко, но пару квадратных сантиметров выше над крыльями. Эстетически она полностью удовлетворяла меня, поскольку по моим стандартам была безупречна. Зубки разве что чуть подкачали, нижняя челюсть, но хорошая зубная клиника поправила бы изъян. С зубками на нее как-то обрушился пьяный либеральный журналист Андрей Черкизов, напившийся у меня в гостях. «А ты, девочка с кривыми зубами, что ты знаешь о человеке, который тебя трахает?! Он великий человек, гений, а ты — девочка с кривыми зубами!» — закричал тогда Черкизов, и великий человек вынужден был его выгнать.

В сущности, это грустная история об умершей рано молодой одинокой женщине, оставившей после себя бесприютную дочку. Но если глядеть на историю в контексте моей жизни, то это страстная, красивая история о любви во вздыбленном либеральной революцией городе, история бесшабашных девяностых годов. А девяностые много лучше двухтысячных, двухтысячные были, что называется, ни рыба ни мясо… В девяностые люди ночами в пургу пили на Арбате, кричали и спорили в метели о политике… Он как-то привык жить вместе с женщинами, но эта к нему не переезжала. Она вдруг объявила, что ей «надоело» у него, и отправилась в Беляево. Позднее выяснилось, что она ходила в модный бар на старом Арбате и напивалась там до самого закрытия красным вином, затем отправлялась либо в Беляево, либо к парню, с которым успела познакомиться в баре. Однако выяснилось это обстоятельство нескоро. Поэтому первый год их любви он считал ее просто нервной, непокорной и непоседливой девочкой.

В 1996-м он в последний раз поехал в Париж и накупил там ей целый чемодан вещей. Он как-то умудрился выбрать их так ловко, что они все ей подошли. От клеенчатого, в талию, короткого, парижский крик моды тогда, до совершенно сказочного, сияющего, серебристо-черного платьица, обтянувшего ее экзотические сисеньки и бедрышки. Была ли она довольна? Она восприняла этот чемодан тряпок как должное. А он был счастлив, что она такая без усилий красивая в ретростиле двадцатых годов, тоненькая и безумно свежая.

Ее выгнали в какой-то период со всех работ, и она стала делать ему макет его экстремистской газеты. У нее была, видите ли, модная профессия «программист», и был вкус, и был талант. Правда, чтобы она работала над газетой, следовало сидеть с ней и поить ее красным вином. Когда ей не хватало вина, она бросала работу и шантажировала его угрозами не делать газету. Происходило это уже на Выползовом переулке, вблизи «Олимпийского», рядом с мечетью. Приходилось идти за вином. В нескольких случаях она ложилась на пол и изображала истерику либо эпилепсию.

Впрочем, были у них и спокойные дни и недели. Тогда она ласково называла его «маленький» (ну и действительно, он на пять сантиметров ниже ее ста семидесяти семи), и они мирно ходили в убогий магазинчик неподалеку в переулке, где покупали зеленый лук и розовую, аккуратную, замороженную мелкую форель. А потом тихо шли домой. Он не мог сидеть там у нее постоянно, на ее Выползовом. У него был кабинет в бункере, обязанности вождя политической партии и литератора, потому он регулярно уезжал на несколько дней. Возвращаясь, находил пустые бутылки от красного вина и коньяка, какую-то экзотическую дорогую еду и окурки двух видов сигарет, ее «Парламент» и толстые червяки французских «Голуаз». «Ты завела себе любовника, тоненькая тварь? — говорил он ей ласково, стараясь не верить собственным словам. — Ты же не пьешь коньяк». — «У меня были друзья», — заявила она с вызовом и демонстрировала полное нежелание развивать тему. — «Один из них был бородатым, — съязвил он. — Ты видела свой красный подбородок в зеркале? Так случается с женщинами, которых долго целуют бородатые мужчины». Она загадочно улыбалась.

В апреле 1997-го он отправился во главе отряда нацболов на вооруженное восстание в Кокчетав. Когда вернулся, живых его ребят встречали на вокзале матери и девушки. Лизы на вокзале не было. Когда она не пришла к полуночи, он позвонил ей, и она как-то просто и нахально сказала: «Знаешь, я тут влюбилась по уши. Извини. Я не приду». Он даже не успел начать переживать. Потому что через день взорвали помещение штаба, началось расследование, на него навалились офицеры милиции и ФСБ. Он собрал ее вещи в шкафу и положил в картонную коробку, чтобы каждый раз не было больно, когда он открывает шкаф. Только тем временем в Государственной думе он встретил семнадцатилетнюю дочь дантиста, модного монстрика Наташку, до очарования некрасивую с голубыми волосами. Он связался с Наташкой.

В ноябре вдруг позвонила Лиза и сказала, что сейчас приедет. Приехала. Суровая и решительная. Он открыл ей дверь и влепил ей пощечину. Сели пить красное вино. Держась за руки, ушли в спальню, в постель. Вечером отправились на какую-то грандиозную тусовку, где их посадили за один стол с Жириновским.

Вернулись к нему. Она объявила ему, что едет домой на Выползов. Он жестоко избил ее — так, что серые шторы на окне были забрызганы ее кровью. Из разбитого носа. Она послушно осталась.

Так они прожили вместе, счастливые, до конца марта 1998-го. К тому времени она уже несколько месяцев работала в модном журнале, куда ее устроил он. К своему удивлению, он обнаружил, что у него обширные связи в этой среде. А в самом конце марта — ну что, как в песне «Мумий Тролля»: «Со смены не вернулась молодая жена». Он названивал ей на работу в журнал. Наконец она взяла трубку. «У меня много работы, я не приеду сегодня, — выдохнула она и добавила: — Извини». Голос где-то рядом с ней позвал: «Лизок! Лиза!» Мужской голос.

«Я сейчас приеду и застрелю тебя», — сказал он. Он выпил весь имевшийся алкоголь, сунул в карман бушлата пистолет ТТ и поехал в журнал. В редакцию его не пустил внизу охранник. «Все ушли по домам». Охранник журнала смотрел на него с подозрением, потому он поспешил убраться. Постоял немного на улице, думая, что дальше. В доме на Выползовом ее окна были темны, однако он поднялся на этаж и долго звонил в дверь. В конце концов вышла соседка и сообщила, что не видела ее очень давно. «Целую вечность, возможно, еще с того года не видела».

Он не успокоился, но вернулся к себе, в дом №6, квартиру 66 в Калошином переулке. В два часа ночи позвонила она. «Успокоился?» — «Ты влюбилась?» — «Да», — согласилась она. — «Кто этот счастливец?» — «Мой коллега по журналу. Какая тебе разница?» — «Никакой», — согласился он. И положил трубку.

Затем в его жизни, уже в июне, появилась Настя, шестнадцати лет. Далее его арестовали на границе с Казахстаном, в 2001-м. Несколько лет он провел в тюрьмах. В 2003-м покончила с собой, приняв овердозу героина, Наталья Медведева, номер три его жизни.

Потом он вышел на свободу. Как-то Лиза позвонила ему. Сообщив, что у нее дочка и что она ушла от мужа. «Хочешь — приезжай», — сказала она. Он было собрался уже, нужно было только вызвать товарищей, его охранников. Подумал, не стал вызывать. Не поехал.

И вот выяснилось, что troubled woman погибла смертью храбрых. Номер четыре его жизни.
.
Tags: "Сноб", Елизавета Блезе, тексты Лимонова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments