Category: литература

бушеми

Поэтические олимпийские игры, 1980

5819 Edouard Limonov 1979 Photo by Nina Alovert.jpg

Майкл Шольник: 7:15. Епископ Карпентер объявляет игры открытыми. Рядом со мной Майкл Горовиц, его жена Фрэнсис читает со сцены Уильяма Водсворта. Затем к публике поочерёдно выходят Марк О'Коннор (Австралия), Деннис Ли (Канада), Энн Стивенсон (Великобритания), Эд Лимонов (русский эмигрант), Джанин Помми Вега (США), Грегори Корсо (США), Линтон Квейси Джонсон (Великобритания) и Джон Купер Кларк (Англия).

Эдуард Лимонов: Poetry olimpics заблудились во времени и, вместо хиппи-годов, к которым это мероприятие принадлежало по духу своему, мы все оказались в 1980-м. У меня сохранился номер журнала New Departures, в котором долго и нудно восхваляются преимущества мира перед войной, lovemaking перед бомбежкой и т. п. По поводу моих строк, где говорилось, что я целую руки русской революции, журналист ехидно осведомился: «Не оказались ли в крови губы мистера Лимонофф после такого поцелуйчика?»

Майкл Горовиц: Цель игр - объединить поэтов разных стран, создать некий передвижной проект, внутри которого звучит великое множество разноязычной поэзии. Возможно, это первая подобная попытка со времён Вавилона.

Эдуард Лимонов: Милейший Майкл и его британские коллеги желали пригласить вечнозелёных Евтушенко и Вознесенского, но, кажется, в то время советская власть рассердилась за что-то на Запад и подарочные Е. и В. не были высланы. Я замещал обоих на Poetry Olimpics.

Джон Купер Кларк: Однажды я и Алан Уайз (менеджер Нико в 80-е годы) затусовались с русским поэтом Евтушенко. Я находился в сильном расфокусе и зачем-то стал грузить его нашей с Нико невесёлой историей. Евтушенко стоически всё это выслушал, а потом сказал: «Послушай, парень! Если ты ни разу в жизни не любил кого-то мучительно и безответно, значит ты на самом деле и не любил». Чертовски правильные слова!

Майкл Шольник: Несколько ранее объявленных участников так и не сумели доехать до Лондона. Стивен Спендер попал в небольшую аварию на юге Франции и прислал письмо с извинениями. Советские поэты Белла Ахмадулина и Андрей Вознесенский не смогли получить британскую визу. Вместо них прибыла нота от союза советских писателей, где выражалась масса сожалений. Из числа выступавших наиболее яркое впечатление произвели Линтон Квейси Джонсон - он был одновременно расслаблен и уверен в своей правоте - и Эдуард Лимонов, покоривший публику жёстким антибуржуазным напором.

ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ

zm4

К посту Э.В. "Осень в Нью-Йорке"

https://limonov-eduard.livejournal.com/1550069.html

Вспоминаю семидесятые в Нью-Йорке



Сегодня ветер… снег… со снегом ветер

И время для воспоминаний что ли

Сегодня время думать о Нью-Йорке
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Уже не встретишь Уорхола в Нью-Йорке

Он с лунными не бродит волосами

И красным рюкзачком, безумный чех

Уже напротив здания United Nations

Не пробирается веселый Трумэн

Капóти (cup of tea, не правда ль, верно?)

На брови нахлобучив свою шляпу

Во вторник толстый, а в четверг худющий…

Капоти Трумэн, writer, больше не в природе

Он из природы выбыл. Всё. Капут.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И только снег и ветер по флагштокам

Сдувает флаги…

В Нью-Йорке. Плаза Хаммершельда Дага.

Здание United Nations как костюм двубортный.

Спиной к Ист-Ривер —

Словно сигарету,

Прикуривает гангстер, отвернулся

От ветра с океана

Стал спиной…
Даг Хаммершельд разбился в шейсят первом

Над северной Родезией, над Ндолой

В девяти милях. «Ди-Си-шесть» разбился…

Осталась плаза, площадь. Ветер… снег…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Не пробирается веселой Джули…

Ах, Джули, Джули, нас ветра раздули

И умер наш приятель Леонид…

Пустой East-Side, пустой как инвалид

Рукав которого лишь ветер теребит…

Семидесятые… как память их болит

Там в памяти и я один стоит…

В очках…

berlin

Дмитрий Быков (фрагмент радио-эфира) // "Эхо Москвы", 9 августа 2019 года

from ru_bykov to ed_limonov with love





ДМИТРИЙ БЫКОВ в программе ОДИН


Collapse )

«Вопрос о рассказах Лимонова. Я столкнулась со сложной задачей: составить сборник его лучших рассказов для гипотетического перевода. Самым блестящим рассказом мне представляется «Двойник», и не самым, а просто превосходящим остальные с огромным отрывом. Включила бы я «Личную жизнь», «Coca-cola generation». Знаю, что вы цените «Красавицу, вдохновлявшую поэта»…». Не я, а Жолковский, хотя мне тоже очень нравится этот рассказ. «Но на мой взгляд, текст очень уступает героине. Случаи из жизни около Жигулина и Шемякина [«Эксцессы»] поражают сочетанием занудства и стремлением поразить читателя. Какие рассказы вы могли бы посоветовать?»

Таня, есть собственные лимоновские сборники, им составленные довольно придирчиво. Последние два сборника 90-х годов, которые выходили в харьковском «Фолио», если я ничего не путаю. Ну и в Москве они периодически печатались. Он сам составил двухтомник своей новеллистики с хорошим отрывом. Я бы назвал рассказы «Обыкновенная драка», «Великая мать любви», «Mother’s Day», «Американские каникулы», потом венецианский рассказ — забыл я, как он называется, — очень сильный. Нет, я бы у Лимонова отбирал менее критично. Мне кажется, что и «Красавица, вдохновлявшая поэта» — безусловно, и «Лишние люди», и «Юбилей дяди Изи». Нет, американские рассказы, конечно, все хорошие. «Дождь» — великолепный рассказ. Мне кажется, и в парижском цикле есть трогательные рассказы, вот про Ромена Гари (забыл я, как он называется), где объясняются причины его самоубийства. Нет, я склоняюсь к той точке зрения, что у него рассказы лучше романов. Из романов лучший, конечно, «Дневник неудачника» (вы совершенно правы) и «Укрощение тигра в Париже». А вот грандиозные абсолютно рассказы он писал всегда.

И я думаю, что написанный в последние годы рассказ «Смерть старухи», который потом стал частью романа, а сначала была напечатан отдельно, — это рассказ такого уровня, до которого всей современной литературе — соберись она вместе — коллективным прыжком до этого рассказа не допрыгнуть. Потому, ребята, чтобы писать, надо жить. Необязательно много ездить и много видеть. Нет, надо жить, проживая события на должной глубине, не прятаться от страданий, не прятаться от трагического. Лимонов не только не прячется, Лимонов культивирует трагическое и героическое в своей жизни. Иногда это смешно, иногда это гениально, а все вместе это всегда явление искусства. Как замечательно сказала Мария Васильевна Розанова: «В русской литературе было два чистых инструмента письма, которые всегда делали только то, что можно описать, и руководствовались только интересами литературы: это Розанов и Лимонов». Два очень умных человека, которые делают только то, из чего может получиться проза. И только с этой точки зрения их следует судить. Из всего, что делает Лимонов, из всех его падений и взлётов получается литература высокого класса. А насколько это морально, пусть думают люди, которые не умеют писать.

Вообще для литературы как раз и нужен, к сожалению, такой писатель в чистом виде, который стирает себя об жизнь, как мел стирает себя об доску. Это Синявский, это Розанов, это Лимонов. Человек, который совершает только те поступки, которые гипотетически могут привести к литературно сильным, литературно перспективным ситуациям, либо те поступки, которые можно описать. Вот такие чистые инструменты письма. Селин был таким же, и Лимонов отлично это чувствует. Чтобы описать свои бездны падения, Селину надо было пасть. Я восхищаюсь издали такими людьми. Дело в том, что проза и поэзия устроены несколько по-разному. Поэту, чтобы услышать звуки небес и транслировать их, надо как раз себя сохранять, надо в жизни участвовать по минимуму. А прозаик, поскольку он стирает себя об жизнь, поскольку делает тексты из жизни, а не из неба, не из космоса, не из головы, — ему приходиться в жизнь нырять очень глубоко. И вот таких писателей, которые себя стирают о жизнь, я могу назвать единицы в России.

Мне кажется, был близок к этим фигурам ранний Сенчин, но он изменился. А из нынешних, пожалуй, некого назвать. Потому что остальные играют в жизнь, чтобы сделать игру, а не литературу. Получается тотальная имитация, имитация очень низкого качества. А вот так жить, как живёт Лимонов, — это такая довольно трудная задача. Это ведёт к необратимым психическим деформациям. И когда Лимонов поправляет очки или усы пощипывает, нельзя не увидеть острые безуменки в его глазах, те блестинки в глазу, о которых писал Розанов. Это, конечно, подпольный человек, и человек не очень — с нашей точки зрения — нормальный. Для литературы самый страшный эпитет — нормальная. Рассказы у него очень качественные — «Обыкновенную драку» я ужасно люблю. Помните: «Я из слаборазвитой пока страны, где, слава богу, честь пока ценится дороже жизни… Поэтому я сейчас тебя буду убивать».

Ой, нет, Лимонов — это любовь моя, и я всегда говоря о нём, испытываю эстетическое наслаждение. Не важно, что он там про меня пишет и говорит, все равно, он — образец чистого искусства, самого искреннего искусства. Просто ходит среди нас вещество искусства и творит литературу. Что бы он ни делал, чем бы он ни занимался, каких бы иногда подлостей он ни совершал — идеологических или эстетических, — это не подлость в любом случае, потому что в основе подлости лежит корысть. А в основе действий Лимонова корысть только одна: сделать и это литературой тоже. И партию он делал литературой, и тюрьму он делал литературой, и революцию, — все. Ну рождаются такие люди. Как есть «псы войны» из его же замечательного очерка в «Полковнике из Приднестровья», точно так же есть такие люди из литературы. Есть такие же охотники, есть такие же солдаты. Надо уметь целиком себя растворять в своём ремесле.

Встреча с Эдуардом Лимоновым в Париже

Эдуард Лимонов впервые за двадцать пять лет в Париже:
в Российском центре науки и культуры прошла встреча с писателем







13 мая в Российском центре науки и культуры в Париже в рамках программы презентации русской литературы во Франции совместно с французской ассоциацией «Франция-Урал» была организован творческий вечер с писателем Эдуардом Лимоновым.

На встрече с парижским зрителем, продлившейся гораздо дольше запланированного, не было ограничений для вопросов и тем, а ответы писателя, располагавшиеся подчас на границе его философских воззрений, провокации и глубоких убеждений, не раз потрясли русскую и французскую публику своей непредсказуемостью.

Гость говорил об искусстве и политике, делился своими воспоминаниями, в традиционно ироничной форме рассуждал о будущем литературы. Не осталась без внимания и волнующая сегодня французов тема – движение «Желтые жилеты», которому писатель, возможно, посвятит новый литературный труд.

Уникальная личность, яркий политик, журналист и эпатажный писатель-авангардист – создавая своих героев, он сам стал центральной фигурой книги-бестселлера французского писателя Эммануэля Каррера.

Мало кто из современников удостаивается собственной биографии при жизни. Роман Э.Каррера, повествующий об истории жизни Лимонова, в этом смысле прецедент. Книга стала большим событием во Франции, началась новая история Лимонова в Европе, его книги переиздавались и переводились.

С Парижем у Эдуарда Лимонова особые отношения, именно здесь был впервые опубликован его роман «Это я — Эдичка», написанный в вынужденной эмиграции в Америке. Книга имела огромный успех, была переведена на 15 языков и принесла автору известность на весь мир. В Париже Лимонов написал целый ряд произведений, включая «Дневник неудачника», «Обыкновенные инциденты», «Палач».

Во встрече в РЦНК приняли участие Президент ассоциации «Франция-Урал» Д.Б.де Кошко и литературный переводчик книги Э.Лимонова «…и его демоны» Моник Сладзян (Monique Sladzian).

https://crsc.fr/jeduard-limonov-vpervye-za-dvadcat-let-v-parizhe-v-rossijskom-centre-nauki-i-kultury-proshla-vstrecha-s-pisatelem/?lang=ru

бушеми

Crocodile Eating Ballerina (1983) Photo by Helmut Newton

5478 Crocodile Eating Ballerina 1983 Photo by Helmut Newton.jpg


В Paris, куда я уехал в 1980-м, долгое время у меня висела на стене репродукция фотографии Ньютона «Крокодил и балерина». Из пасти чучела крокодила — ноги и попка обнаженной модели. Эта фотография нравилась моей покойной подруге Наташе Медведевой. Видимо, потому, что я иногда называл ее «crocodile».

В 1981-м я прилетел из Парижа в Нью-Йорк, мне нужно было продлить американский travel document. Узнал из газеты «Village Voice», что в магазине «Rizzoli» на 5-й авеню состоится презентация нового альбома фотографий Хельмута Ньютона. Что он сам будет в магазине и подпишет желающим книги. Я взволновался. Приготовился, надел, как юноша из хорошей артистической семьи, лиловый бархатный пиджак, белую рубашку в мелкий горошек и отправился.

Был жаркий день самого начала осени. Улицы обычно оживленного Нью-Йорка были полупустыми. Я ожидал увидеть толпу поклонников Ньютона, ажиотаж, волновался, что невозможно будет попасть в магазин. Но там было полупустынно, как на улицах. Швейцар указал мне на лестницу на второй этаж, когда я спросил его, где проходит презентация альбома мистера Ньютона. Ньютон сидел под лампой в кресле, как мне показалось, грустный. И одинокий, это мне уже не показалось. На втором этаже царил полумрак. Может быть, шесть или чуть больше пожилых по виду светских дам листали альбомы. К Ньютону никто не подходил.

Подошел я. Это стоило мне некоторого напряжения силы воли, но я бы себе не простил робости. Я сказал, что слежу за его творчеством, что раньше жил в Нью-Йорке, а теперь живу в Paris, что так же, как и он, считаю обнаженное женское тело мистическим объектом. Что я писатель, у меня вышла в Paris первая книга и имела успех в прошлом году…

Он был очень рад. Он сказал, что ему чрезвычайно приятно, что его работы близки молодежи. Мне было тридцать восемь лет, но да, я выглядел тогда совсем молодо, ни одного седого волоса, вполне себе представитель молодежи. Мы некоторое время поговорили еще с ним. Где-то в Париже остались мои дневники тех лет, там наверняка законспектирована наша беседа, однако дневники мне недоступны.

Он встал, чтобы мне было не неловко наклоняться над ним. Встав, он оказался довольно приличного роста крупным мужчиной. Нос его кончался таким серьезным утолщением, казался налепленным искусственно. Как делают клоуны. К нему стали подходить решившиеся приобрести альбом дамы. Он с неохотой уселся опять в то же темное кресло, чтобы подписать пару книг. С явной неохотой, не потому, что именно я его так привлек. Просто я был разительно моложе и необычнее всех, кто находился в магазине. Не прощаясь, я отступил в сторону, а потом спустился по лестнице и вышел на 57 Street. Альбом приобретать я не планировал, в тот год я был очень беден, a «Rizzoli» был роскошный богатый книжный магазин. Не говоря уже о том, что альбом фотографий формата cofee table стоит всегда дорого. <...>

В последние годы он, видимо, износился: «Мне, ей-богу, нечего добавить к мемуарам, которые я накропал в 1982-м. Что я могу сказать о двадцати прошедших с тех пор годах? Что сфотографировал еще тысченку-другую голых девок и наелся ими так, что они уже не лезут мне в горло? Что зарабатываю еще лучше? Что летаю только первым классом? Вздор! Ничего важного не произошло! Моя жизнь скучна!»

23 января 2004 года Хельмут Ньютон выехал за рулем своего «кадиллака» из паркинга отеля «Шато Мормон» на Сансет-бульваре. Его «кадиллак» внезапно увеличил скорость, перелетел улицу и врезался в стену противоположного отелю дома. Хельмут Ньютон скончался через несколько минут в реанимации госпиталя Cedars Sinai. Завидная смерть в восемьдесят три года.



Эдуард Лимонов,  «Книга Мёртвых-2. Некрологи»,  2010

В поисках "Современных героев".

Адриатика тогда воняла закисшей площадью Сан-Марко, слюной Магги, одеколоном Виктора. И нас действительно выслеживали агенты Соединенных Штатов. И мы жили в отеле «Конкордия».

Collapse )

Хрестоматия андеграундной поэзии

Проект Arzamas рассказывает о представителях советского литературного подполья 1960–80-х годов: кто они, чем жили, как писали, на кого повлияли, что у них читать — и зачем.

Эдуард Лимонов
р. 1943

Вырос в Харькове. Учился в Харьковском педагогическом институте. С 1967 по 1974 год жил в Москве, активно публиковался в самиздате, работал портным. В 1974 году эмигрировал в США; в 1979 году вышел роман «Это я — Эдичка», принесший Лимонову славу. В 1980-е годы жил в Париже. С начала 1990-х годов вновь в Москве, где занимается общественно-политической деятельностью, выступает как лидер и идеолог национал-большевистской партии, затем, уже в 2000-е, — оппозиционной коалиции «Другая Россия». Лауреат премии Андрея Белого (2002).

Окружение

Во время первого пребывания в Москве Лимонов общался с самыми разными литераторами — как официальными, так и нет. Наибольшее влияние на него в эти годы, по всей видимости, оказали поэты Лианозовской школы (Генрих Сапгир, Игорь Холин, Евгений Кропивницкий). В США его близкими друзьями становятся поэт Алексей Цветков, прозаик Саша Соколов, литературовед Ольга Матич. Уже в 1990-е годы он общается с поэтом и художником Ярославом Могутиным, поэтом и издателем Александром Шаталовым, а также своими идеологическими соратниками по национал-большевистской партии — Сергеем Курехиным, Александром Дугиным и Егором Летовым. Круг знакомств Лимонова всегда был чрезвычайно обширен, но литераторы составляли лишь ограниченную его часть (хотя он был знаком практически со всеми значимыми фигурами эпохи и о многих оставил воспоминания).

Поэтика

Лимонов продолжает ту линию русской поэзии, где имитация простодушного графоманства оказывается самым надежным способом говорить о том, что действительно интересует поэта. Он оставляет за скобками то, что делает его слова серьезными, словно не замечая тех противоречий, которые этими словами подразумеваются, или, напротив, сосредоточившись только на них. Эта традиция восходит к поэзии капитана Лебядкина, персонажа «Бесов» Достоевского. Для своих стихов Лимонов также изобретает особого персонажа — не очень умного, но смелого и искреннего, принимающего вызов поэтической стихии, но не способного до конца ее обуздать. В этом можно видеть близость Лимонова к поэтам Лианозовской школы: если последние ограничивались очерками нравов обитателей городских окраин, то Лимонов старался дать голос самой этой среде, а затем и более близкой ему среде богемной. Его стихи — это попытка говорить «изнутри» этого мира.

Влияние

Трудно назвать прямых продолжателей манеры Лимонова. Ее следы можно заметить в стихах Д. А. Пригова 1980-х годов: к этому моменту Лимонов уже написал свои главные стихотворения, и они были достаточно известны среди неофициальных литераторов. Но в силу этого индивидуальный голос Лимонова оказался присвоен Приговым и уже в 1990-е годы воспринимался как один из голосов концептуализма. В 2000-е годы наиболее близко к той проблематике, которую разрабатывал Лимонов, подошел Андрей Родионов, также создавший особого персонажа, от лица которого писались его стихи — плоть от плоти московской богемы.

Значение

В стихах Лимонова еще в 1960-е годы сформировался тот тип героя, который оказался чрезвычайно востребованным в постсоветской поэзии: нарциссический, лукавый и несколько инфантильный. Часто поэзию Лимонова — как и его романы — воспринимают как лирическую исповедь, однако это не совсем так: «искренность» этих стихов — результат изощренной работы по преодолению косного языка поэтической традиции, устанавливающего границы, которые не позволяют говорить о политике, сексуальности и других важных вещах.

Цитата

«Лимонов очень быстро нашел свой голос, сочетавший маскарадную костюмность (к которой буквально толкало юного уроженца Салтовки его парикмахерское имя) с по-толстовски жестокой деконструкцией условностей, с восхищенной учебой у великого манипулятора лирическими и языковыми точками зрения Хлебникова и с естественным у принимающего себя всерьез поэта нарциссизмом (демонстративным у Бальмонта, Северянина и раннего Маяковского, праведным у Цветаевой, cпрятанным в пейзаж у Пастернака)».

Александр Жолковский. «О книге Эдуарда Лимонова „Стихотворения“»

Визитная карточка

Это стихотворение вошло в самиздатовский сборник 1969 года («Третий сборник») Лимонова, и в нем представлены все характерные черты его поэтической манеры — здесь и самовлюбленный герой, и неловкая «заплетающаяся» речь, словно не справляющаяся с избранным стихотворным размером, и некая избыточная многословность — все то, что он сделал постоянными приметами своего поэтического стиля. Интересно, что это стихотворение — своего рода мост к зрелой прозе Лимонова, которая в целом внешне непохожа на его поэзию: это краткая программа того, как могла бы выглядеть такая проза, — программа, реализованная уже в 1970-е годы.

* * *
Я в мыслях подержу другого человека
Чуть-чуть на краткий миг… и снова отпущу
И редко-редко есть такие люди
Чтоб полчаса их в голове держать

Все остальное время я есть сам
Баюкаю себя — ласкаю — глажу
Для поцелуя подношу
И издали собой любуюсь

И вещь любую на себе я досконально рассмотрю
Рубашку
я до шовчиков излажу
и даже на спину пытаюсь заглянуть
Тянусь тянусь
но зеркало поможет
взаимодействуя двумя
Увижу родинку искомую на коже
Давно уж гладил я ее любя

Нет положительно другими невозможно
мне занятому быть
Ну что другой?!
Скользнул своим лицом, взмахнул рукой
И что-то белое куда-то удалилось
А я всегда с собой

Не позднее 1969

Что читать

Эдуард Лимонов в Библиотеке Максима Мошкова
Александр Жолковский. Рецензия на книгу «Стихотворения» // Критическая масса. №1. 2004
Вероника Зусева. Вроде апологии (о поэзии Эдуарда Лимонова) // Арион. №2. 2005
Александр Скидан. Лимонов. Противительный союз // Критическая масса. №1. 2005


бушеми

Наталия Медведева, 1983

5092 Natalia Medvedeva 1983.jpg

Валентин Тиль Мария Самарин     Наталия Медведева     Из серии «русский Париж»    1983


*     *     *     *     *     *     *     *     *     *


— Я когда слышу: женская литература, проза, поэзия, антология и т.п. — сразу вспоминаю мою любимую, но, к сожалению, закрывшуюся баню еврейского района Парижа на рю де Розье. В женские дни… В бане, правда, всё честнее, чем в женской литературе.

— Ваши литературные пристрастия?

— С удовольствием перечитываю Буковского (Чарльза !!! ) — «грязного» и полного жизненной энергии старика. Помню, что Лоренс Даррелл (или, как говорят французы, Дюррелль) произвёл впечатление, «Магус» Фоуэлса. Ну, Уильям Берроуз и весь набор: Селби, Селин, Батай, Жене… но это какое-то время тому назад.

Потом я отдала предпочтение биографиям (как и в кинематографе — документалистике, хронике), вроде Эльмановской «Оскар Уайльд» — жестоко-любовной, без купюр. Интервью серьёзные люблю читать, но они крайне редки. Надо, как в цирке, выдавать клоунады, забавлять. Худ. литература последних лет худа, хоть и пишется в основном очень упитанными тётками и дядьками, даже если им меньше тридцати пяти.

— В чём ваш вкус проявляется ярче всего?

— В том, что мне не нравится: Жванецкий и ему подобные, я бы их всех публично побила! Афиши о выступлении Ансамбля песни и пляски с мерзкой сноской бывшей Советской Армии. Ванесса Паради; Эрика Джонг или Йонг — неважно, одинаково пошло; книга Вл. Михайлова «Эротическая кулинария».

Ненавижу «платьица», рассказ «Русский» и «молодое поколение, формирующее этих маленьких экспертов, двурушников с заранее назначенной ценой, сопливых болванчиков, которые ещё хуже, чем бородатые отцы прошлого» (Селин). Всех этих советских литературоведов, искусствоведов, киноведов… уф. Экспертов с советскими дипломами.

— Каков ваш круг общения? Кому вы отдаете приоритет: эмигрантам или французам?

— Раз в полгода я могу пойти в скват к Хвосту напиться. Но скват разогнали. Слава Богу, но я выразила соболезнования: «А как же лююди!», узнав. У меня есть французская подружка, бывшая журналистка, ударившаяся в видео. Её, правда, недавно муж ударил, так что она и видео сейчас не занимается, разводясь.

Есть несколько русских знакомых — чтобы не забывать, что такое русская женщина. Есть американская приятельница, похожая на пионервожатую, — большая активистка и устроительница всякой гинекологическо-писательской всячины. Есть кучка знакомых музыкантов, с которыми я не общаюсь, а занимаюсь музыкой.

Вообще, я не умею поддерживать отношения с людьми. Я люблю сидеть дома одна, ни с кем не общаться и писать песни, громко тарабаня на пьяно и вопя. Либо я люблю общаться с мужем, только чтобы он не говорил «Наташа, ты не понимаешь…», а читал бы вслух Кавафи… Если же я выхожу из дома «общаться», то обязательно попадаю «в яму». Так говорит мой муж.


Наталия Медведева

Интервью Ярославу Могутину, 1992 г.