Category: медицина

zm4

Эдуард Лимонов о Нотр-Дам де Пари, Госпитале Бога и французской сантехнике

"Точки ориентировки"
Эдуард Лимонов о Нотр-Дам де Пари, Госпитале Бога и французской сантехнике


«Горький» публикует эссе Эдуарда Лимонова из книги «Под небом Парижа», которая выходит в издательстве «Глагол».
https://gorky.media/fragments/tochki-orientirovki/
wilmersdorf

Статьи и интервью Эдуарда Лимонова за февраль и март 2013 года...

.



СТАТЬИ И ИНТЕРВЬЮ ЭДУАРДА ЛИМОНОВА ЗА ФЕВРАЛЬ И МАРТ 2013 ГОДА...

ТЕКСТЫ НА САЙТЕ «СВОБОДНАЯ ПРЕССА»:


ТЕКСТЫ НА САЙТЕ «SLON»:


ТЕКСТЫ НА САЙТЕ ГАЗЕТЫ «ИЗВЕСТИЯ»:


ПРОЧЕЕ:


ИНТЕРВЬЮ:


РАДИО-ЭФИРЫ НА РАДИОСТАНЦИИ «ЭХО МОСКВЫ»:

.
wilmersdorf

Статьи и интервью Эдуарда Лимонова за последнее полугодие...




СТАТЬИ И ИНТЕРВЬЮ ЭДУАРДА ЛИМОНОВА ЗА ПОСЛЕДНЕЕ ПОЛУГОДИЕ...

ТЕКСТЫ НА САЙТЕ «СВОБОДНАЯ ПРЕССА»:

ТЕКСТЫ НА САЙТЕ «SLON»:

ТЕКСТЫ НА САЙТЕ «РУССКАЯ ЖИЗНЬ»:

ТЕКСТЫ НА САЙТЕ ГАЗЕТЫ «ИЗВЕСТИЯ»:

ТЕКСТЫ В ЖУРНАЛЕ «СНОБ»:


ПРОЧЕЕ:

ИНТЕРВЬЮ:

РАДИО-ЭФИРЫ НА РАДИОСТАНЦИИ «ЭХО МОСКВЫ»:

.
berlin

стихотворения Эдуарда Лимонова из сборника АТИЛЛО ДЛИННОЗУБОЕ (2012)


Эдуард Лимонов АТИЛЛО ДЛИННОЗУБОЕ

Два трактора

Ну что ж, весна! День темный и мохнатый,
Без женщины, ее тяжелых век…
Вне ног ее (прекрасные канаты!)
Под юбкой две дыры, входы аптек…

День темный, удивительно тревожный.
Ах, лечь бы спать, но невозможно спать,
Чтоб ночь пришла, черна, как крем сапожный,
Чтоб ночь пришла, мне нужная, опять!

Без женщины, столь нервных окончаний,
Ее всегда катящихся шаров,
Пластичных рук, шершавых сочетаний,
Без нежных шей, без пламенных узлов…

Два трактора в окне прилежно роют,
По желтой глине ползают босы…
Своим жужжаньем острым беспокоят,
Вертя в грязи колеса-колбасы…

Чего же ты, день темный и мохнатый,
Меня прижал у мокрого окна,
И я теку, столь плотно к вам прижатый?!
К двум тракторам. Без женщины. Весна…

Collapse )

.
berlin

Эдуард Лимонов // "GQ", №2, февраль 2012 года




КАК ХОРОШИ, КАК СВЕЖИ БЫЛИ РОЗЫ…

Вот уж восемь лет, как писатель возненавидел розы. Вот трагическая история о том, как это случилось.

Когда летом 2003-го я спрыгнул с автозака на широкую площадь, на бетон колонии общего режима, они цвели. Их нежный запах я не уловил сразу, обоняние у меня было едва включено, все внимание ушло в зрение, я приехал в новое место, в колонию, где буду отбывать мои присужденные судом годы. Потому я поймал взглядом группу конвойных офицеров («А вот они!»), один даже оказался с бородой. Вторым после зрения был напряжен слух, а обоняние было последним.

— Фамилия, имя, отчество, начало срока, конец срока!— пролаял из группы офицеров один из них. Звезд на погонах не было видно, крашенные в зеленое, они не выделялись…

— Савенко Эдуард Вениаминович… та-та и та-та,— оттарабанил я заученно. И добавил от себя, как советовали опытные сокамерники в саратовской тюрьме: — Срок у меня небольшой, намерен сидеть тихо, проблем создавать не буду…

Пока они вели меня с другими в карантинный отряд, а это оказалось с полкилометра, а то и больше, обоняние включилось — и зрение не выключилось. Я обнаружил, что колония представляет из себя пылающий розами и благоухающий цветник.

Нас ввели в доверху озаборенный карантин,— место, как оказалось, и унижений, и истязаний. За нами дыра ворот затянулась железной стеной. В карантине были деревья, но роз не было. Однако я стал их видеть три раза в день, когда нас водили в столовую, на завтрак, обед и ужин. Целые плантации роз сопровождали нас на пути, когда мы выбивали старыми башмаками заволжскую азиатскую пыль из асфальта. «Шаг!— кричал завхоз карантина, идя рядом с нами прогулочным шагом.— Как идете! Тверже шаг!» В карантине они были с нами суровы и даже избивали. Только не меня. Меня предохраняла известность.

В розах копались согбенные фигуры с ложками в руках. У плантаций роз змеями лежали шланги. Розы не пестовали только в обед, когда стояла азиатская жара. Но утром и вечером розы маникюрили и мыли, крепили подпорками, ласкали и щекотали.

Розами занимались «обиженные». Пугливыми тенями прилегали они над цветами в самых невероятных позах, растопыренные и раскоряченные на пальцах ног и рук. Оперировали они обеденными ложками и пластиковыми бутылками — пульверизаторами с водой. Изредка бывало, что такой акробат не выдерживал свой адский номер и калечил вдруг, сорвавшись, цветы, тогда его отправляли в карцер. Били, конечно же, тоже. Но в глубинах карцера.

Розы у колонии вырастали сильные, крепкие и красивые, на мощных телах- стеблях, напоминали крепких девок. Зато наши отрядные «обиженные» ходили с исколотыми и порой гниющими руками от не вынутых из человеческой мякоти шипов.

У самой столовой располагались несколько бледно-розовых плантаций, у бани розы были густо-бордовые, как переспелые вишни, рядом с контрольно-следовой полосой ударяли чуть в желтизну.

В образцово-показательную нашу «красную» колонию приезжали делегации из Европы, по нашей колонии, умиляясь от наших роз, бродили интернациональные стайки правозащитников и старушек-правозащитниц. Их женщинам дарили наши розы, так же, как и многопудовым артисткам приезжавшей к нам филармонии. Артистки прижимали розы к большим своим «пазухам» и зарывали в розы напудренные носы.

Там был один «обиженный» по имени Павел, в этой розовой бригаде, все его называли «Пава». Он был хорошим физкультурником, легкоатлетом. Вертелся легко на нашем высоком лагерном турнике, на лагерных соревнованиях бегал за наш отряд и побеждал довольно часто. За спортивные успехи его выделяли из неприкасаемых «обиженных», здоровались с ним за руку и не гнушались делить с ним спортивный инвентарь, брать после него в руки. Потому он ходил гордый, а не прижимался, что называется, к земле, как его собратья по несчастью. Тут нужно сказать, что «обиженным» становятся не обязательно в результате изнасилования. Человека можно опустить, например, помочившись на него в присутствии свидетелей. Говорят, именно это с Павой и сделали. Лагерный мир богат на способы унижения человека. А Пава ходил гордый.

Кому его гордость не понравилась, мы не узнали тогда. Кому-то. Там, где он умело окучивал розы цвета переспелой вишни, разбросали в земле куски бритвенных лезвий и осколки стекла. Приняв свою обычную позу: упор на одну ногу за пределами плантации роз, другая, босая, тщательно устроилась между шпалерами подвязанных ветвей, он поместил пальцы левой руки во взрыхленную землю. И подломившись, упал, заорав от боли. Упал неудачно, да удачно упасть было и нельзя, там везде были розы. Десятка два сильных, красивых цветков погибли.

С окровавленными руками Паву увели в помещение бани. Пришли козлы из СДП, секции дисциплины и порядка, и изрядно побили его, невзирая на его раненые руки. И спустили в карцер.

Пава никогда потом не оправился от этой истории. Он уже не ходил гордый, а левая рука у него согнулась в ложку, неправильно зажила, да так и осталась, неверно срослись сухожилия пальцев. Бегать он, наверное, смог бы, да только в соревнованиях он больше участвовать не стал.
.
berlin

Эдуард Лимонов ЭММАНУЭЛЕ (рассказ) // "GQ", №8, август 2011 года


ДЕКАМЕРОН 2011

В традиционном итальянском номере мы отмечаем 10-летие журнала специальным литературным проектом. Постоянные колумнисты и любимые писатели GQ сочиняют новый «Декамерон»: всего 10 новелл, авторам которых было предложено рассуждать о чём заблагорассудится, с оглядкой на ренессансную фривольность.

  • Виктор Ерофеев «ПОСТ В ВАТИКАНЕ»
  • Фёдор Павлов-Андреевич «ОДЕТТА И РАЗДЕТТА»
  • Эдуард Лимонов «ЭММАНУЭЛЕ»
  • Сергей Шаргунов «ТЕБЕ НЕЛЬЗЯ МОРС!»
  • Захар Прилепин «ВОНТ ВАЙН»
  • Михаил Елизаров «ПАЯЦЫ»
  • Денис Осокин «ОДАРНЯ»
  • Дмитрий Быков «КАК Я ИМ ВСТАВИЛ»
  • Михаил Трофименков «ДРУГИЕ ИСТОРИИ»
  • Михаил Идов «ФРЕД»



Эдуард Лимонов
ЭММАНУЭЛЕ

рассказ

Они, красивая пара, приехали в Италию зимой. Этак лет за шесть или восемь до того, как в мире появились первые зарегистрированные случаи заболевания AIDS. Мир еще нежился в удовольствиях случившейся в конце 60-х сексуальной революции, совершенной поколением хиппи — детей цветов.

Стояла счастливая пора, когда предложить make love было так же просто, как предложить гостю бокал вина. Вьетнамская война кончилась, новые войны еще не начали даже вызревать. И тут на экраны Европы вышел фильм «Эммануэле» — такой себе современный, середины 70-х «Декамерон». Их итальянские знакомые пригласили пару. Она — тоненькая высокая блондинка с серыми глазами, чувственная и тонконогая, он — тридцатилетний парень мачо, с густыми крупными кругляшами каштановых кудрей.

Радостный, экзотичный, красивый, полный светлого эроса фильм сшиб их с ног. Пусть они и любили друг друга вот уже два года молодой звериной любовью абсолютно чуждых друг другу существ. Сидя в итальянском кинозале, окруженные римскими друзьями, они смущенно вздыхали. Она вздыхала чаще, чем он, и глубже. Они идентифицировали себя с главными героями: молодой парой, дипломатом, получившим назначение в Таиланд, и его юной женой. Было одно но, но большое: они были эмигранты, ожидали в Риме разрешения выехать на ПМЖ в Соединенные Штаты, потому жили на крошечное пособие. И если у нее все же был высокий статус красивой юной девушки, то у него был самый низкий из возможных социальный статус перемещенного лица, безработного. А «Эммануэле» — современный «Декамерон» — их задела.

Были простые радости. Можно было встать рано утром и пойти по живописным, просыпающимся улочкам Вечного города в Ватикан, он знал маршрут через холм Сан-Николо, пальмы, гущи кустарников, замшелые памятники. Но она оставалась спать, она не любила вставать рано. В Москве, с бывшим мужем, другим, она жила ночной жизнью. Потому он целовал ее, сонную, и уходил один. Не очень охотно.

Collapse )

.