Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

zm4

Тексты Лимонова на "Ум +"

https://um.plus/2016/07/11/kak-v-teatre/

Как в театре

Вчера на стадионе «Стад де Франс» в Париже разыгрывалась трагедия высокомерного и заносчивого европейского народа — французов, перешедшая в триумф небольшого, слезливого и склонного к театральности народа, — португальцев. С активнейшим участием чернокожих африканцев и с той, и с другой стороны.

Где-то на двадцать какой-то минуте вдруг упал на поле с гримасой боли капитан португальской команды красавчик Криштиану Роналду.

Он корчился, ярко-алый на зелёной траве, как Нерон на сцене. По щекам его лились и высыхали слёзы. В довершение всего ему на щёку уселась бабочка! Настоящая, натуральная бабочка, чёрт возьми! Сцена «Смерть гладиатора!»

Роналду был невозможно красив.

Игра замерла, все стали смотреть спектакль с великим актёром.

За драматическим перформансом Роналду (голливудская причёска, уцелевшая в жарком и потном соревновании, красное одеяние, и эти слёзы), последовал его театральный выход с поля. Точнее, нам показалось, что с поля, на самом деле ему перебинтовали колено у края футбольного поля, и он вернулся в игру.

Однако через несколько минут сцена повторилась, но без бабочки на щеке. Опять были слёзы гримаса боли, затем он сорвал с руки повязку капитана команды и передал другому игроку, которого он, было такое впечатление, — выбрал заранее.

Затем Роналду, все плачущего, переложили в резиновую лодку, и в резиновой лодке (такие носилки) его унесли, прикрывающего лицо одной рукой.

Боже мой, какого великого актёра уносили!

Я не сомневаюсь в искренней боли, в искренних слезах, но португальский Роналду был невозможно театрален для моего северного темперамента.

Дальше пошла тяжёлая работа игры.

В первые сорок пять минут явно преобладали французы, точнее, африканские игроки французской команды преобладали над африканскими игроками португальской команды. Они выглядели живее, атаковали и пытались штурмовать ворота португальцев куда чаще, чем африканские игроки португальской команды. Ну, белые игроки французской команды тоже участвовали, но преобладающая активность чернокожих бросалась в глаза.

Впрочем, счёт не был открыт.

Второй тайм, вторые сорок пять минут преобладали португальские чернокожие, возможно, французские больше выдохлись в первом тайме, поскольку ранее были более активны.

Драматизм всё крепчал по мере приближения к концу второго тайма. Прошли девяноста минут матча, однако счёт так и не был открыт.

Игроки обеих команд вели себя уже как нокаутированные, но сумевшие подняться в середине счёта рефери, боксёры.

Добавили дополнительное время, и вот, если не ошибаюсь, на тринадцатой минуте дополнительного времени тихой сапой, как-то незаметно, почти в одиночку подкравшись к французским воротам португальский игрок, чернокожий выходец из Гвинеи, Эдер — было написано у него на спине красной футболки, вбил мяч во французские ворота.

Французский голкипер не дотянулся до того угла, в который влетел мяч.

Красные португальцы все сбежались в коло и в коллективном объятии, пьяные от восторга, приветствовали своего африканского португальца.

Хотя, скорее, тут прямо просматривается секрет Полишинеля, — тренер португальской команды выпустил свеженького гвинейца за десяток что ли минут до гола. Неуставший игрок легко преобладал над уставшими французами. Их тренер не догадался выпустить на поле свежего игрока.

Болельщики французы с досады пошли драться со своей полицией, а португальцы — их живёт во Франции и в Париже предостаточно, называются цифры свыше миллиона, — пошли отмечать победу в бары и рестораны.

Но, конечно же, красавчик Роналду, — поверженный Нерон, был кульминацией матча (язык сам поворачивался сказать «спектакля» или «фильма»).

Роналду был невозможно театрален. Французы говорят coup de theatre, — удар театра.

berlin

Михаил Шемякин (интервью) // "Собеседник", №3, 27 января — 2 февраля 2016 года

.
12346011_155511081475266_1678210123_n.jpg

Михаил Шемякин: Мерзавчики, как Молчалин, стали образцом подражания

Легендарный художник и скульптор Михаил Шемякин предстал в новом качестве – драматурга, режиссера и актера спектакля «Нью-Йорк. 80-е. Мы» (Московский театр музыки и драмы Стаса Намина), в котором сыграл... самого же себя. Правда, в последующих спектаклях роль Шемякина будут исполнять другие.

Не уподобляться Лимонову и Кончаловскому

– Михаил Михайлович, в основе пьесы «Нью-Йорк. 80-е» – ваша личная жизнь. Назрела необходимость писать мемуары?

– Действительно, как я дошел до такого падения? Во-первых, автобиографию я пишу уже очень много лет. Если честно, в ней пока немного страниц. Издатели рычат, подгоняют, а я не тороплюсь. Не хочу трясти своим грязным бельем, как это делает Эдуард Лимонов. Все мы не ангелы, и в моей жизни были ошибки и грехи, которые надо правильно преподнести хотя бы для того, чтобы не усугублять их новым враньем. Также не хочу впасть в любовные подробности Андрея Кончаловского, который описал всех женщин, с которыми спал, включая нынешнюю жену. Я – сын офицера, героя, и для меня вот такой подход – позор.

А как возникла пьеса «Нью-Йорк. 80-е. Мы»? Сначала Стас Намин хотел написать и поставить пьесу по письмам Эдуарда Лимонова к Лене Щаповой, которая ныне графиня де Карли. Но пьеса не сложилась по одной причине – предавать огласке письма Лимонова чревато судебными процессами со стороны их обладателя. Не секрет, что господин Лимонов отличается довольно скандальным характером. А если вместо Лимонова ввести никому не известного мужчину, то переписка с Леной Щаповой не будет носить необходимой щекотливости. Короче, я взялся за сложную задачу – помочь своему другу Стасу Намину осуществить его давнюю мечту – написать пьесу о фантастической жизни русских художников, артистов в 80-е годы в Нью-Йорке. Замечу, что главное в этой пьесе – не я, Шемякин, а интересные личности, которые меня окружали.

Collapse )
.
berlin

Эдуард Бояков // "Facebook", 18 декабря 2015 года

.


Шемякин. Спектакль. 80-е.

День начался с завтрака с Шемякиными в "Метрополе" и заканчивается воспоминанием о позавчерашней премьере в Театре Стаса Намина. Спектакль Шемякина про его друзей. Ну и про него самого тоже))) Про Нью-Йорк 80-х. Документальный театр, как мы любим)))

Про постановку говорить трудно. Достаточно любительские эскизы, студийные. Актеры, мягко выражаясь, разные. Думаю, если бы я сделал выставку живописи или скульптуры, то Михаил Михайлович жестче бы сказал)))

Но в данном случае актеры, постановочные решения и даже сценография — не самое главное. Такое случается в театре. Очень редко, но случается.

Когда есть чудо присутствия, чудо события. Чудо опыта, который общий для всех. И для актеров, которые мало понимают в этой эпохе и в этих героях. И для зрителей — от обычных до Армена Джигарханяна и Татьяны Толстой (поручик Ржевский, молчать! Не включать говномет, не рассуждать о местных, мы о нью-йоркских!) И для самого Михаила, который сидит в зале и иногда поднимается на сцену для комментария.

Это чудо конечно. Это присутствие внутри 80-х — внутри последней героической эпохи в русской культуре. На сцене — персонажи. Но какие! Шемякин, Довлатов, Лимонов, Мамлеев, Елена Щапова, Нуреев, Шмаков. Говорят друг с другом. О Бродском и Высоцком. О России.

Это живые свидетельства Шемякина!

Поэтому уместно все — и шутки про пару "Генис и Пенис", и жаркие сцены в гей-клубе, и драка с Лимоновым, и голая Щапова, позирующая Шемякину, читающая свои стихи и выслушивающая объяснения Шемякина про то, что он со своими моделями не спит.
Это все актеры играют. По разному, как я уже сказал. Сиськи и ноги у актрисы, которая Щапову изображает — хороши. Стихи читает — похуже. Ну ничего.

Зато на сцене кроме актеров есть еще кое-кто. Настоящий. Вилли Токарев!!!! Играющий соответственно Вилли Токарева. Вот это перформанс! Актрисы Стаса Намина, изображающие посетительниц лихого Брайтон — бичевского клуба, зажигают рядом с живым Токаревым... Ох.

Я думал, что это венец вечера. Но когда на поклон, после актеров и настоящей Сары (к этому я был готов) вышла настоящая Щапова (приехавшая из Италии, невероятно крутая, понимаю Лимонова) — тогда меня совсем накрыло)))

Вот герои. Вот время. Повторю. Это очень важно — маркировать эту эпоху как последнюю героическую. Дай Бог, пока последнюю. Но если мы осознаем свободу и полет этих людей, то тогда и про нынешнюю что-то поймем. Нам же тоже надо будет лет через двадцать спектакли ставить и смотреть. А про кого? Про Павлова-Андреевича? Филиппа Бахтина? Шнура? Мишу Ефремова? Вот то-то...

Надо учиться у старших. И не только бухать. А чувствовать жизнь, ее токи и энергию. В этом смысле — надо возвращаться в 80-е и раньше.




.
berlin

Михаил Шемякин // "The Vander Lust", 23 декабря 2015 года

.

Ефим Колитинов (в роли Эдуарда Лимонова), Александра Попова (в роли Елены Щаповой) и Олег Лицкевич (в роли Михаила Шемякина)

Персона: Михаил Шемякин

Культовый художник о своем новом спектакле в Театре Стаса Намина, Нью-Йорке 1980-х и современном искусстве

Известный художник, скульптор и театральный деятель Михаил Шемякин сегодня живет в собственном замке Шато де Шамуссо в долине Луары, а в Москву приехал в связи с премьерой спектакля «Нью-Йорк. 80-е. Мы» в Московском театре музыки и драмы Стаса Намина.

The Vanderlust не упустили возможность пообщаться с человеком-легендой и узнали о его новой постановке, Нью-Йорке былых времен и взглядах на современную культуру.


О спектакле

Это театральный дневник моей жизни, и он мной даже не задумывался – постановка пришла к нам в разговорах со Стасом Наминым. Он предложил мне сделать пьесу, куда бы вошли многие интересные персонажи, жившие и творившие тогда в Нью-Йорке, – изгнанники Советского Союза. И я попробовал. Это действительно было особое время, когда на Западе гремели Мстислав Ростропович, Галина Вишневская, Рудольф Нуриев, Наташа Макарова, Михаил Барышников… Часть людей, с которыми я был связан, и стали героями нашего экспериментального спектакля.

Тема изгнанничества в нем звучит особенно сильно – трудно сейчас объяснить, что мы чувствовали, когда навсегда уезжали из страны, иногда даже не имея возможности попрощаться с родителями. Я 18 лет прожил и не думая, что когда-нибудь вновь увижу своих друзей, Россию… Эту боль нужно было упрятать внутрь себя, привыкнуть к мысли, что есть такое понятие: «никогда».

О Нью-Йорке 1980-х

Я обожаю Нью-Йорк – для меня это один из красивейших городов мира, по ритму, формату, необычности с ним ничто не сравнится, а Сохо, Гринвич-Виллидж и Мэдисон-авеню остаются у меня любимыми местами.

В Сохо я жил, когда он еще не превратился в туристический и модный район. В то время по его улицам нельзя было ходить без ножа за голенищем или без дубинки подмышкой. Когда мы возвращались домой и открывали входную дверь, обязательно один человек страховал, потому что сзади могли подкрасться, приставить пистолет и ограбить квартиру. Но аренда была дешевой, потому там селились художники и скульпторы. Помню, поначалу платил за громадный лофт 200 долларов, а когда выезжал, он стоил уже 5 тысяч… Как только итальянская мафия решила скупить Сохо, в один вечер оттуда исчезли все афроамериканцы и пуэрториканцы, наконец стало возможным спокойно ходить по улицам и постепенно появились бутики, рестораны, кафе…

А те, кто в то время уже пробился, такие как Макарова и Барышников, жили на Пятой Авеню. В Нью-Йорке всегда был и до сих пор остается очень важен адрес: на какой авеню ты снимаешь жилье, между какими стрит, так же, как и на какой машине ты ездишь, в каком магазине одеваешься. Несмотря на всю демократичность, в Америке существуют свои законы общества, и оно, в общем-то, классовое.

О современном искусстве

У меня нет фаворитов среди художников, нет права любить или не любить, потому что я более полувека занимаюсь исследованием общих корней в искусстве. Но если вы спросите: «Доктор, а каковы результаты анализа?», я отвечу: «Весьма странные». Традиционное искусство если еще не умерло, то умирает, потому что люди разучились рисовать, так же, как разучились запоминать, поскольку информацию теперь можно быстро посмотреть в мобильном телефоне. Арт принимает иные формы. Это уже не искусство, а некие художественные движения: инсталляции, видеоарт, компьютерная графика – множество технологических достижений и открытий, которые превалируют над основами искусства. А основы искусства – это прежде всего эстетика, и глубина мысли…

Что касается отечественных авторов, то мы после взлета авангарда 1920-х годов тащимся в хвосте, потому что не умеем пользоваться достижениями своих гигантов, отцов и дедов. В Америке, например, воспользовались русским авангардом, взяли какие-то элементы нашей абстрактной школы и на этом сделали себе имена, большие деньги и постоянные музейные экспозиции. Эльсуорт Келли, допустим, открыто перенес супрематизм на американскую почву.

А мы смотрим, что делается на Западе, и хотим подражать, чаще всего худшему. Я считаю, русские прежде всего должны избавиться от комплекса неполноценности – он совершенно неоправданный – и понять, что, опираясь на достижения наших дедов и отцов в изобразительном искусстве, можно встать во главе мирового арта. Это очень и очень нелегко, но с учетом потенциала русской интеллигенции, ее одержимости, энергии и упрямства – достижимо.


Александра Попова (в роли Елены Щаповой) и Ефим Колитинов (в роли Эдуарда Лимонова)
.
berlin

Эдуард Лимонов ЗОЛУШКА БЕРЕМЕННАЯ (стихотворения, 2015)

.


Проклятье Франкенштейна

I

Как холодно в чертогах Франкенштейна,
Висит пиджак на ледяной стене,
Заброшен замок Ваш в долине Рейна,
Как тот корабль на ледяной Луне…

Бредёт старик по склону вверх, вздыхая,
Дрожит тряпьё на согнутых плечах,
И женщина стоит вверху нагая,
И змеи шевелятся в волосах…

Зелёный дым клубится из расселин,
Сидит спиной к нам бледный исполин,
Сшит из кусков, и среди скал поселен,
Он не Адам, но он ничей не сын…

II

Но что это? Кинжал, торчащий в шее,
На кафельном полу лежит Виктóр,
Творец, хирург, что метил в Прометеи,
Лежит он два столетья, до сих пор…

Чудовище над ним склонилось в горе:
«Отец, отец, меня освободи!
Жить не хочу на суше или в море,
Меня скорее смертью награди!»

Мольбы напрасны. Это труп Виктóра.
Ты будешь жить, бессмертен и угрюм.
Без радости, без счастья, без надзора,
Без цели и без смысла, наобум…

Когда бы мы Историю учили,
Мы понимали бы, мы понимали бы,
Что мёртвые недаром опочили,
Зашитые в свинцовые гробы.

Что смерть, она нам лучшая подруга,
Бессмертие — тягчайшее из бед,
Чудовище, завинченное туго,
Так хочет смерти, только смерти нет…


Театр

Опять встаёт вопрос о смысле жизни,
Ребристый, тихо ноющий вопрос,
И хочется чтоб пёс пришёл: «Ну, ли'зни!
И успокой меня тем самым, пёс!»

Шекспировская пёстрая палатка…
Сам Немирович в клетчатых штанах,
От вечности и приторно и гадко,
Как от попойки на похоронах…

Театр. Буфет. Актёры, как собаки,
Поджав хвосты. Смазлива мадмазель.
Швейцары, многодневные неряхи
И барышни, с качели в карусель…

Театр. Потеха. Драма вечно кружит,
И Гамлет в занавеску шпагой,— пыр!
Полония он шпагой обнаружит
И продырявит ей его мундир…

Краснеют там глазницы черепами,
Проходит ряд монахов площадных.
Театр никогда не расстаётся с нами,
И только от свечей нагар сальны'х…

Штанишки до колен свои спустивши,
Актриса, весела, не молода,
Крутые бёдра мощно разваливши,
Не чувствует ни страха, ни стыда.

И гогот. И курение у сцены.
У фавна нарисованы глаза,
Разводы. Дети. Гомики. Измены.
От лука неподдельная слеза…

Соорудив из занавесок дворик,
Суфлёр жуёт свиную колбасу:
«О, бедный Йорик, право, бедный Йорик!»
Твой череп держит Гамлет на весу…


* * *

Крыши под соломой,
Луна над трубою,
Чёрт сидит с Солохой,
С головой свиною.

Таковы обряды
Нашей Украины.
А в лесах — наяды.
В статуях — морщины,

Гипсовые фавны
Задолжал помещик,
Великодержавны
У голландских печек.

Трубки с длинным стержнем,
Чубуки лихие.
Мы тебя зарежем,
Мы — твои родные.
.
berlin

Эдуард Лимонов КНИГА МЁРТВЫХ-3. КЛАДБИЩА (очерки, 2015)

.
luybimov_yp.JPG

СМЕТАНА

Прежде всего признаюсь, что ни на одном спектакле Театра на Таганке я не был. А вот капризного, властного, скандального и высокомерного режиссера Любимова я знаю. Так сложилась жизнь, что он появлялся на моей личной сцене…

Первый раз это, я полагаю, был либо 1983-й, либо 1984-й. Его привел ко мне в квартиру в, ей-богу, средневековом доме в еврейском квартале по адресу 25, Rue des Ecouffes, фотограф Сашка Бородулин. Привел, да и сбежал, а я должен был развлекать режиссера. Потом его должны были забрать.

Он тогда остался на Западе. Сидел в старом кресле у моего покрытого пылью камина и нудно зудел на советскую власть. Помню его долгое рассуждение о сметане. Вот, дескать, у него маленький сын от его венгерской жены, а в России невозможно было приобрести настоящую сметану. Невозможно. А ребенок привык к настоящей сметане.

Мне все сметаны мира были глубоко безразличны, но я вступился за правду, какой я ее себе представлял.

— Знаете,— сказал я,— Россия до сих пор остается технологически отсталой державой, поэтому я уверен, что сметану в России изготавливают еще древними способами времен Адама и Евы, в то время как на Западе ее давно изготавливают, я предполагаю, по новым стандартам, на всяких пластиковых заводах, отчего она должна быть совершенно искусственной. Я не сомневаюсь, что в России могут жульничать со сметаной, например, разбавлять ее молоком, но по части жирности и вкусовых качеств, я думаю, русская сметана ОК.

— Нет, она ужасна, ребенок не мог ее есть…

— Я понимаю, вы только что оттуда, и вам там все противно, но будьте же разумны…

— Далеко не все мне там противно,— огрызнулся он.

— Вы знаете, предупреждаю, что я не политический диссидент. Вас не предупредили?

— Тогда как вы, черт возьми, попали на Запад?

Collapse )
.
berlin

Магдалена Курапина (интервью с самой собой) // "Shuum.ru", 11 апреля 2012 года


Эдуард Лимонов

В СЫРАХ: Я, ЭДУАРД, ЛОЛА ВАГНЕР

В марте издательство «Лимбус Пресс» произвело на свет новое сочинение Эдуарда Лимонова «В Сырах». Книга ажиотажа не произвела, но в интернете есть некоторое количество сухих обзоров текста, несостоявшихся попыток рецензирования. То ли произведение автор смастерил недобросовестно, то ли критики ленивы ― уж не знаю. Впрочем, написанное послужило для меня поводом для разговора с Лолой Вагнер, моим близким другом, которая стала прототипом одной из героинь произведения. Ее именем была названа отдельная глава.

Магдалена Курапина: Лола, ты прочитала «В Сырах»? Какие впечатления?

Лола Вагнер: Нет, все не читала, лишь эту главу о себе. Изучила ее, стоя в «Доме Книги». Испытала некое неудобство, сродни тому, как если бы вдруг я случайно увидела альбом с фотографиями гениталий собственных родителей. Мимолетное неудобство, не более... Фактически Эдуард Вениаминович нигде не приукрасил и не соврал. Другое дело, что его взгляд на ситуацию, на то, как мы вдвоем в одном жилище сосуществовали, никак не совпадает и не пересекается с моими ощущениями от пережитого. Эдуард увидел и вынес из встречи со мной только то, что захотел и смог. Мне его образ Лолы Вагнер показался плоским, картинным и мертвым. А реальная я ― живая...

― Образ «сумасшедшей стриптизерши» имеешь в виду?

― Да. Сама-то я помню, что человек меня иначе называл: когда возлюбленной, когда Зверем ― нежно, на его взгляд. А пренебрежительных фамильярностей вроде «стриптизерши» не бывало. Да я бы и не позволила. Но я не обижаюсь: я давно выступаю в ночных клубах, обеспечивая себе жизнь и оплату за обучение. Другое дело, что на момент знакомства с нашим героем я уже окончила три курса факультета режиссуры, по одной из моих пьес уже был поставлен спектакль, да и в танцевальные выступления я всегда вносила элементы творчества в жанре бурлеск – это перфомансы такие, включающие в себя не только пластику, но и поэзию, актёрское мастерство... А он заладил: «Стриптизерша, стриптизерша». Ну, образ стриптизерши для нашего писателя, видимо, выигрышнее образа девушки-поэта или драматурга. Легче возбуждает воображение, которое тогда и напрягать не надо. Впрочем, над сценой, где, якобы, охранники неодобрительно поглядывают в сторону стриптизерши, я хихикнула. «Политик и стриптизерша!» ― недоумевает сам автор, мол, немыслимо. Простите, а кто должен быть рядом с оппозиционным русским политиком? Пэрис Хилтон, что ли? Студентка из простой русской семьи, которая борется с обстоятельствами: с утра до вечера – изучение искусств, ночью – работа. Не вижу диссонанса. Так что зря политик малодушничает и апеллирует тут двойными стандартами общества, с которыми сам же извечно не желает мириться.

Collapse )

.